Серёжа захлопнул борт «Газели» с таким стуком, что у Светланы внутри всё подпрыгнуло, будто это не металлударил о металл, а дверь прямо перед её лицом захлопнулась. Он обошёл машину, не глядя на жену, и потянулся кручке двери.
— Ты сейчас серьёзно? — голос у неё сорвался на хрипотцу, как бывает, когда слишком долго сдерживаешься, апотом слово вырывается само. — Просто сел и поехал?
Он замер на полпути, пальцы так и остались на ручке. Пожал плечами, будто сам не знал, что с этим пожатиемделать дальше.
— Мать звонила утром. Голос дрожит. Говорит, соседка ей сказала, что картошка нынче по двадцать пять рублейза кило, а у неё даже на хлеб впритык. Что я должен был делать — сказать «подожди, я у жены спрошу»?
Светлана сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось схватить его за рукав, встряхнуть, чтобы вглазах хоть что-то дрогнуло. Но вместо этого она только кивнула на дом.
— А Алина где? Ты её видел?
— В комнате, наверное. Рисует опять.
— Рисует, — повторила она, и слово прозвучало как упрёк, хотя она не хотела. Просто от него веяло этойпривычной домашней тишиной, которая сейчас казалась предательской. — Она эти мешки сама таскала. Тыпомнишь? По полмешка, а сама ростом с ведро. И ты ей сказал: «Молодец, помощница». А теперь взял и всё увёз.
Серёжа наконец посмотрел на неё. Не зло, не виновато — просто устало, как человек, который уже всё для себярешил и теперь только отбивается от лишних вопросов.
— Я не увёз всё. Себе оставили. Вон, в сарае ещё ящик стоит.
— Один ящик, Серёж. На три месяца.
Он выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто стирая с него эту неловкость, и сел в кабину. Мотор чихнул,прокашлялся и ровно загудел.
— Я быстро. Туда-обратно. Часа два, максимум.
И уехал. Пыль из-под колёс поднялась серым облаком и повисла над двором, медленно оседая на крыльцо, наперила, на забытую у двери лейку.
Часть третья: Разговор, который не состоялся
Алина сидела на подоконнике, поджав ноги, и водила карандашом по альбомному листу. На столе перед нейстояла банка из-под кофе — в ней торчали кисточки, все в засохшей краске. Рядом — кусочек хлеба с маслом,надкусанный и забытый.
Светлана остановилась в дверях, не решаясь войти. Ей вдруг стало страшно, что если она сейчас заговорит, то всёэто — и дом, и дочка, и даже этот кусочек хлеба — рассыплется, как сухая глина.
— Мам, ты чего? — Алина подняла глаза, и в них мелькнуло что-то насторожённое, будто она уже знала, чтосейчас будет не про погоду и не про уроки.
— Да ничего, — Светлана шагнула в комнату, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… папа уехал. Кбабушке урожай отвёз.
Алина замерла, карандаш завис над бумагой. Потом она медленно опустила ноги на пол, и Светлана увидела, чтона коленях у дочки — грязные разводы. Земля въелась в кожу, и сколько ни мой, всё равно остаётся эта тёмнаякайма.
— Весь? — тихо спросила Алина.
— Почти.
Девочка кивнула, будто это было самое обычное дело — отвезти весь урожай, который они копали вдвоём, иничего не сказать. Но пальцы её вдруг дёрнулись, и карандаш упал на пол, покатился под батарею.
— Ладно, — сказала она и потянулась за ним, пряча лицо. — Я тогда ещё порисую.
Светлана присела на край кровати, чувствуя, как в горле собирается ком, который нельзя проглотить. Хотелосьобнять дочку, прижать к себе, сказать: «Прости, я не уберегла», — но она знала, что эти слова будут фальшивыми.Потому что не за что прощать, и не от кого было беречь. Просто жизнь так повернулась, и теперь надо было как-то с этим жить дальше.
— Хочешь, чаю попьём? — предложила она, потому что это было единственное, что она могла сейчас сделать. — С вареньем.
Алина пожала плечами, не поднимая глаз.
— Можно. Только я сначала дорисую. Тут у меня дом получается кривой.
— Кривой — это даже лучше, — сказала Светлана, вставая. — В жизни дома редко бывают ровные.
На кухне она долго грела чайник, слушая, как он начинает шипеть, потом свистеть, потом щёлкать, остывая.Ставила чашки, доставала варенье из холодильника, и каждое движение казалось ей слишком громким, слишкомрезким. Хотелось тишины, но тишина теперь пугала.
Когда она вернулась в комнату с подносом, Алина уже не рисовала. Альбом лежал на коленях, закрытый. Девочкасмотрела в окно, где за стеклом медленно опускались пыльные лучи солнца.
— Мам, а бабушка хорошая? — вдруг спросила она.
Вопрос ударил в самое сердце. Светлана поставила поднос на стол, села рядом и только потом поняла, что руки унеё дрожат.
— Хорошая, — сказала она. — Просто у неё своя правда. А у нас — своя.
Алина помолчала, будто взвешивала эти слова на невидимых весах.
— А папа чью правду выбрал?
Светлана не знала, что ответить. И не стала придумывать. Просто пожала плечами и протянула дочке чашку.
Часть четвёртая: Дорога, которая не кончается
Серёжа ехал по разбитой дороге, и «Газель» подпрыгивала на каждой кочке, будто пыталась сбросить его ссиденья. Он сжимал руль так, что пальцы белели, и старался не думать ни о чём, кроме того, как бы не задетьобочину. Но мысли лезли сами, цеплялись за каждое слово, сказанное дома, и тянули назад.
«Ты помнишь? Туда форма нужна, кисти, бумага специальная».
Он помнил. Алина показывала ему свои рисунки — домики, деревья, кошек с человеческими глазами. И говорила,что хочет учиться, что ей надо в художку, и там всё дорого. Он кивал, обещал подумать, а сам думал о другом — отом, что мать опять звонила, и голос у неё был такой, будто она стоит на краю и вот-вот сорвётся.
Теперь эти два голоса — жены и матери — звучали в голове одновременно, перебивая друг друга, и он не знал,какой из них важнее.
Когда он свернул на знакомую улицу, сердце вдруг подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Дом матери стоял наотшибе, серый, приземистый, с покосившейся крышей и старым крыльцом, которое давно пора было чинить. Назаборе висела выцветшая табличка «Осторожно, злая собака», хотя собаки не было уже лет пять.
Мать вышла на крыльцо ещё до того, как он заглушил мотор. В старом пальто, несмотря на тёплую погоду, и вплатке, туго повязанном под подбородком. Она стояла, держась за перила, и смотрела на него так, будто он был несыном, а чудом, которое вдруг спустилось с неба.
— Привёз? — спросила она, не здороваясь.
— Привёз, — он кивнул, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Картошку, морковь, лук. Сейчас разгружу.
Она кивнула, будто другого ответа и не ждала, и пошла обратно в дом, оставив дверь приоткрытой. Серёжа вылезиз кабины, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, и пошёл к кузову.
Мешки казались теперь не такими уж тяжёлыми, но каждый шаг давался с трудом, будто земля под ногами сталалипкой и не хотела его отпускать. Он стаскивал мешки один за другим, складывал их у крыльца, и с каждыммешком внутри что-то сжималось всё сильнее.
Когда последний мешок лёг на землю, мать вышла снова, уже без платка, и посмотрела на гору овощей, будто неверя своим глазам.
— Это всё мне? — спросила она тихо.
— Всё, — сказал он и вдруг почувствовал, как к горлу подступает комок. — Ты же просила.
Она кивнула, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то такое, от чего ему захотелось отвернуться. Но он неотвернулся. Просто стоял и смотрел, как она гладит ладонью мешок, будто проверяя, настоящий ли он.
— Спасибо, сынок, — сказала она наконец. — Я тебе век не забуду.
Он махнул рукой, будто отмахиваясь от этих слов, и полез обратно в кабину.
— Не надо. Просто… пусть будет.
Дорога назад казалась длиннее. Каждая кочка била по нервам, каждый поворот тянул его назад, туда, где егождали другие глаза — не благодарные, а обиженные. Он гнал машину, стараясь не думать, но мысли не отставали.
Часть пятая: Тишина, которая кричит
Когда «Газель» снова въехала во двор, Светлана стояла у калитки, держа в руках тряпку, которой только чтовытирала пыль с подоконников. Она не подошла, не бросилась навстречу — просто стояла и смотрела, как мужвылезает из кабины, как отряхивает штаны, как смотрит на неё, будто ожидая чего-то.
— Ну, всё, — сказал он, останавливаясь в двух шагах от неё. — Отвёз.
Она кивнула, не говоря ни слова. Тряпка в руках вдруг стала казаться смешной и ненужной, как будто онапыталась вытереть пыль с чего-то, что уже давно сгорело.
— Свет, — начал он, и голос его прозвучал непривычно мягко, почти просительно. — Не надо так. Я же не со зла.
— А с чего тогда? — она наконец подняла на него глаза. — С какой такой великой причины ты решил, чтоможешь взять и забрать то, что мы с дочкой два месяца по крупицам собирали?
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Просто стоял, опустив плечи, и смотрел на свои ботинки,на которых ещё виднелась дорожная пыль.
Из дома вышла Алина. Остановилась рядом с матерью, прижалась плечом к её бедру, как делала в детстве, когдабоялась грозы. В руках у неё был альбом, тот самый, с кривым домом.
— Пап, — тихо сказала она. — А ты мне хоть одну картошку оставил? Я хотела испечь в углях. Мы с мамойсобирались в субботу на речку, и я хотела…
Голос её дрогнул и оборвался. Серёжа посмотрел на дочку, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего уСветланы сжалось сердце.
— Оставил, — сказал он хрипло. — В сарае. Там ящик. Возьмёшь, сколько хочешь.
Алина кивнула, но не двинулась с места. Просто стояла, прижимая альбом к груди, и смотрела на отца, будтопытаясь понять, тот ли это человек, которого она знала всю жизнь.
Потом она повернулась и пошла обратно в дом, медленно, не оглядываясь. Дверь за ней закрылась с тихимщелчком, который прозвучал громче любого крика.
Часть шестая: Вечер, который не кончается
Ужин получился молчаливым. Алина ковыряла вилкой картошку, которую Светлана пожарила на скорую руку, ивремя от времени поглядывала то на отца, то на мать, будто ждала, что кто-то из них скажет что-то важное. Ноникто ничего не говорил. Только ложки звякали о тарелки, да чайник на плите время от времени начинал шипеть,напоминая, что он ещё горячий.
После ужина Светлана стала мыть посуду, стоя у раковины и глядя в окно, за которым уже темнело. Серёжа сиделза столом, листая газету, которую никто не читал уже неделю, и делал вид, что это самое важное занятие на свете.
Алина ушла в свою комнату, прихватив с собой альбом и карандаши. Дверь она закрыла не до конца — оставиламаленькую щёлочку, как будто боялась остаться совсем одна.
Когда последняя тарелка была вытерта и поставлена на полку, Светлана обернулась и увидела, что Серёжа всёещё сидит, опустив голову, и пальцы его медленно постукивают по столу — тук-тук-тук, как будто он отсчитываетсекунды до чего-то неизбежного.
— Может, пойдёшь дров наколоть? — сказала она неожиданно даже для себя. — Или ещё что-нибудь. Только несиди тут.
Он поднял на неё глаза, в которых мелькнуло облегчение — будто она дала ему повод встать и уйти из этойкомнаты, где воздух стал густым и тяжёлым.
— Пойду, — кивнул он и поднялся, чуть не опрокинув стул. — Сейчас.
Дверь хлопнула, и дом сразу стал тише, но не спокойнее. Тишина теперь звенела, как натянутая струна, готоваявот-вот лопнуть.
Светлана подошла к двери Алининой комнаты и остановилась, прислушиваясь. Из-за двери доносилось тихоешуршание — дочка снова рисовала. Она хотела постучать, спросить, не нужно ли чего, но не стала. Простопостояла минуту, прислонившись лбом к прохладному дереву, и вернулась на кухню.
Там, на столе, лежала забытая газета. Светлана взяла её, свернула в тугой рулон и сунула в ведро для мусора.Потом достала из шкафа бутылку подсолнечного масла и тряпку — решила протереть полки, чтобы руки былизаняты, а голова могла хоть немного отдохнуть.
Но мысли не отпускали. Они кружились в голове, цепляясь друг за друга, и не давали ни на чём сосредоточиться.
Часть седьмая: Ночь, когда всё стало другим
Ночью Светлана проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Не та тишина, которая бывает, когда всеспят и дом дышит спокойно, а другая — напряжённая, будто дом затаил дыхание и ждёт чего-то.
Серёжа лежал рядом, отвернувшись к стене, и дышал ровно, но в этом ровном дыхании чувствовалось что-точужое, как будто он ушёл куда-то далеко и оставил здесь только своё тело.
Она села на кровати, подтянув колени к груди, и посмотрела в окно. Луна висела низко, почти касаясь крыш, изаливала комнату холодным светом. Тени от занавесок ложились на пол, как чёрные трещины.
В соседней комнате скрипнула кровать — Алина ворочалась во сне. Потом стало тихо. Светлана встала, накинулахалат и пошла на кухню. Чайник стоял на плите, холодный и тяжёлый. Она налила в него воды, поставила гретьсяи села за стол, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу.
Когда чайник засвистел, она вздрогнула и выключила газ. Налила кипяток в чашку, бросила туда пакетик чая исела, глядя, как тёмная жидкость медленно окрашивает воду.
За окном мелькнула тень — Серёжа вышел во двор. Она подошла к окну и увидела, как он стоит у сарая, опустивголову, и что-то делает руками — то ли потирает их, то ли сжимает в кулаки. Потом он поднял голову и посмотрелпрямо на окно, будто знал, что она там стоит. Их взгляды встретились на секунду, и в этой секунде было стольковсего, что Светлана не смогла выдержать. Она отступила назад, в темноту комнаты, и прижалась спиной к стене.
Чай остыл и стал горьким. Она вылила его в раковину, сполоснула чашку и вернулась в спальню. Серёжа ужележал в кровати, глаза закрыты, лицо спокойное, как у человека, который ничего не чувствует. Или не хочетчувствовать.
Она легла рядом, натянув одеяло до подбородка, и закрыла глаза. Но сон не шёл. Он кружился где-то рядом, какптица, которая боится сесть на ветку.
Часть восьмая: Утро, которое всё меняет
Утром Алина проснулась раньше всех. Она села на кровати, потянулась и вдруг увидела на стуле свой альбом.Взяла его, открыла на середине и стала листать страницы — домики, деревья, кошки, люди с непрорисованнымилицами. На последней странице был тот самый кривой дом, который она так и не смогла сделать ровным.
Она встала, надела джинсы и футболку, сунула ноги в старые кроссовки и вышла на кухню. Там уже была мама — стояла у окна и смотрела во двор, будто ждала чего-то.
— Мам, можно я на речку схожу? — спросила Алина, стараясь, чтобы голос звучал обычно, как будто ничего неслучилось. — Там у берега песок тёплый, я посижу, порисую.
Светлана обернулась, и на секунду на её лице мелькнуло что-то такое, что Алина не смогла понять — то лигрусть, то ли облегчение.
— Можно, — сказала мама. — Только не уходи далеко. И возьми с собой бутылку воды.
Алина кивнула и пошла к двери. Уже взявшись за ручку, она обернулась.
— Мам, а папа где?
— Во дворе, — ответила Светлана, снова глядя в окно. — Дрова колет.
Алина вышла на крыльцо и остановилась, вдыхая утренний воздух, пахнущий травой и дымом. Отец стоял уполенницы, махал топором, и каждый удар отдавался в груди глухим эхом. Он поднял голову, увидел дочку изамер на секунду.
— Привет, — сказал он, вытирая лоб рукавом. — Куда собралась?
— На речку, — ответила она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Порисовать.
Он кивнул, будто это было самое обычное дело — дочка идёт на речку рисовать, а он колет дрова, и между ниминет никакой пропасти.
— Возьми с собой яблоко, — сказал он и кивнул на корзину на крыльце. — И куртку, если ветер поднимется.
Алина взяла яблоко, сунула его в карман и пошла по тропинке, которая вела через огород к реке. Земля подногами была ещё влажной от росы, и кроссовки быстро потемнели. Она шла, глядя под ноги, и старалась недумать ни о чём, кроме того, как нарисовать этот песок, эти волны, эти деревья, которые качаются на ветру.
Когда она дошла до берега, солнце уже поднялось высоко и грело спину. Она села на песок, достала альбом икарандаш и начала рисовать. Линия за линией, штрих за штрихом, она пыталась поймать этот момент — песок,воду, небо — и удержать его на бумаге.
Через какое-то время она подняла голову и увидела, что к берегу идёт отец. Он шёл медленно, будто боялсяспугнуть её,
