Катя посидела напротив матери ещё минуту, будто ждала, что та скажет что-то ещё — не про Лиду, не проНовосибирск, а про себя. Но Нина Петровна только крепче сжала край скатерти и смотрела в чашку, как будто тамможно было разглядеть правильный ответ.
Катя встала. Взяла миску с луком, поставила на плиту сковороду. Масло уже грелось, тихо потрескивало.
— Мам, я котлеты сделаю. Ты поешь?
— Не хочу.
— Ну хоть кусочек. У меня фарш хороший, я вчера брала.
Нина Петровна не ответила. Катя пожала плечами, будто это не важно, и начала обжаривать лук. Запах пошёлгустой, привычный, такой, что на секунду стало казаться: сейчас всё будет как раньше — мать посидит, потомскажет: «Ладно, не сердись», и они вместе дорежут овощи, поговорят про работу, про кошку, про то, что вподъезде опять лифт ломается.
Но тишина была не та. Она давила.
Из комнаты донёсся голос отца — он смотрел новости. Громко, как всегда, когда хотел не слышать, чтопроисходит на кухне. Потом скрипнула дверь, и он появился в проёме — в старых спортивных штанах, вфутболке с выцветшим логотипом, которую носил уже лет пять.
— Что тут у вас? — спросил он, глядя не на Катю, а на жену.
— Ничего, — быстро сказала Катя. — Котлеты жарю.
Отец кивнул. Подошёл к чайнику, налил себе стакан воды, выпил залпом. И только потом, будто нехотя,посмотрел на жену:
— Ты ей сказала?
— Сказала.
Он вздохнул. Почесал затылок.
— Ну… может, погорячились мы.
Нина Петровна резко подняла голову.
— Погорячились? А кто на прошлой неделе говорил, что парень слишком тихий? Что с ним за столом ни слова невытянешь?
— Я говорил. Но это не значит…
— А что это значит? Что мы должны сидеть и смотреть, как она жизнь себе ломает?
Катя мешала лук лопаткой. Движения были ровные, спокойные, но внутри всё дёргалось. Хотелось крикнуть: «Дахватит уже! Я тут, я живая, я всё слышу!» Но вместо этого она просто сказала:
— Пап, а ты правда так думаешь? Что он тихий?
Отец помялся. Посмотрел на неё, потом на жену, потом снова на Катю.
— Да не то чтобы… Просто непривычно. У нас в семье как было: сели за стол — поговорили. Про работу, проновости, про соседей. А он… вежливый такой. Всё «спасибо», «пожалуйста», улыбается. Я и не знаю, о чём с нимговорить.
— О погоде, пап. О пробках. О том, что в магазине хлеб подорожал.
Отец хмыкнул.
— Это не про погоду. Это… ну, не наш он.
— А какой он должен быть — «наш»?
Нина Петровна стукнула ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, кофе чуть не выплеснулся.
— Хватит! Ты из нас врагов делаешь! Мы тебе добра хотим!
Катя выключила огонь под сковородой. Лук был готов, но есть уже не хотелось.
— Мам. Я не делаю из вас врагов. Но и решать за меня — не надо. Я люблю Андрея. И я выйду за него. Дажеесли вам он не нравится.
Тишина стала совсем другой. Тяжёлой.
Отец потёр лицо ладонями.
— Ладно. Я пойду телевизор досмотрю.
И ушёл. Дверь за ним закрылась мягко, но Катя всё равно услышала этот щелчок, как будто что-то окончательновстало на своё место.
Часть третья. Разговор, который не получился
После ужина Катя мыла посуду. Мать сидела на том же месте, только теперь смотрела в окно. За стеклом темнело,зажигались огни соседних домов. Внизу кто-то громко хлопнул дверью подъезда, потом раздался смех — подростки, наверное.
Муся прыгнула на подоконник, ткнулась мокрым носом в стекло, будто хотела поймать этот смех.
— Мусь, слезь, — тихо сказала Катя. — Загрязнишь.
Кошка не послушалась. Повернулась боком, села, уставилась на улицу.
Нина Петровна вздохнула.
— Ты знаешь, я ведь не со зла. Просто… страшно.
Катя замерла с тарелкой в руках. Вода стекала по пальцам, капала в раковину.
— Чего тебе страшно, мам?
Мать помолчала. Потом тихо, почти шёпотом:
— Остаться одной. Вот и всё. Отец у меня… он хороший, но он мужчина. Он не будет сидеть и слушать, как я продень рассказываю. Про то, что соседка опять мусор у двери оставила, или что в поликлинике очередь была дообеда. Ему это неинтересно. А ты… ты всегда слушала. Даже когда тебе самой плохо было.
Катя поставила тарелку. Вытерла руки полотенцем. Подошла, села рядом.
— Мам… я не перестану тебя слушать.
— Перестанешь. Жизнь так устроена. Сначала муж, потом дети, потом работа. А мама — в конце списка. На «какдела?» по телефону в воскресенье.
— Не в конце. Просто… по-другому.
— Вот именно. По-другому. А я не хочу по-другому. Я хочу, чтобы ты приходила, мы вместе суп варили, тырассказывала про работу, а я ворчала, что начальник у тебя дурак.
Катя улыбнулась. Чуть-чуть.
— Он и правда дурак. Вчера опять отчёт требовал за пять минут.
Нина Петровна чуть заметно улыбнулась в ответ. Но тут же снова нахмурилась.
— Но это не значит, что я одобряю свадьбу.
Катя кивнула.
— Я поняла. Ты не одобряешь. Но я всё равно выйду.
Молчание.
Потом мать встала, подошла к раковине, начала вытирать полотенцем уже сухие тарелки. Делала это медленно,будто тянула время.
— Ладно. Иди домой. У тебя там, наверное, Андрей ждёт.
— Ждёт.
— Позвони ему. Скажи, что задерживаешься.
Катя достала телефон. На экране — три пропущенных от Андрея и сообщение: «Ты где? Всё ок?»
Она быстро напечатала: «Всё ок. У мамы. Скоро буду. Целую».
Отправила. Телефон звякнул — он прочитал.
«Ок. Я тут. Чай грею».
Катя сунула телефон в карман.
— Мам, я пойду.
— Иди.
Обнимать не стали. Ни та, ни другая. Просто посмотрели друг на друга — коротко, будто боялись, что еслизадержат взгляд, то расплачутся.
Часть четвёртая. Дорога домой
В подъезде пахло сыростью и старыми обоями. Лифт опять не работал — на табло мигала красная лампочка, арядом кто-то написал маркером: «Ремонт». Катя пошла по лестнице, считая пролёты, чтобы не думать.
На третьем этаже из квартиры напротив выглянула соседка, тётя Валя.
— Кать, привет! А я думала, ты уже переехала. Говорят, замуж выходишь.
— Выхожу, тёть Валь.
— Ну, поздравляю! А то у нас тут все гадают: то ли свадьба, то ли ты квартиру продаёшь.
Катя натянуто улыбнулась.
— Свадьбу пока не отменили.
Тётя Валя нахмурилась.
— Как это — не отменили? А мне Зинаида из пятнадцатой сказала, что родители против.
— Зинаида много чего говорит.
Соседка кивнула, будто поняла, и тут же переключилась:
— Слушай, а у тебя скотч есть? Мне коробку надо заклеить. А то сын прислал посылку, а она вся разваливается.
— Есть. Дома. Я сейчас спешу.
— Ладно, ладно. В другой раз. Ты только не сердись. Просто… волнуюсь за тебя. У нас тут все волнуются. Семья— это важно.
Катя кивнула и пошла дальше. На пятом этаже она остановилась, чтобы перевести дух. Прислонилась лбом кхолодной стене.
В кармане завибрировал телефон. Андрей: «Ты где? Уже десять минут как должна была быть».
«Спускаюсь. Прости. Мама…»
«Всё ок. Я тут».
Два слова. Но от них стало чуть легче.
Когда она вышла из подъезда, на улице уже совсем стемнело. Фонарь над входом мигал, то загораясь, то гаснув,как нервный пульс. Катя натянула капюшон и пошла к метро.
Ветер дул в лицо, забирался под куртку, холодил щёки. Где-то рядом завыла сигнализация машины, потомзатихла. Из окна на втором этаже доносился чей-то спор — голоса были приглушённые, но интонацииузнаваемые: муж и жена, устали, ругаются из-за пустяка.
Катя шла и думала: вот она, обычная жизнь. Не кино, не роман. Просто люди, которые пытаются как-то ужитьсядруг с другом, и у них не всегда получается.
Часть пятая. Дома
Андрей открыл дверь сразу, будто стоял и ждал у порога. На нём были домашние штаны и свитер, который Катяему подарила на Новый год. В руке — кружка с чаем.
— Наконец-то, — сказал он, но без упрёка. Просто выдохнул. — Я уже думал, что ты в лифте застряла. Или тётяВаля тебя в заложники взяла.
Катя улыбнулась, но улыбка вышла кривой.
— Почти.
Он посмотрел на неё внимательно. Не как психолог, не как судья, а просто — как человек, которому не всё равно.
— Что-то случилось?
Она сняла куртку, повесила на крючок. Ботинки поставила ровно, чтобы не мешали. Потом села на пуфик,опустила голову.
— Мама сказала, что свадьбу надо отменить.
Андрей не стал говорить «да ладно, ерунда», не стал сразу обещать, что всё будет хорошо. Просто поставилкружку на тумбочку, сел рядом на пол — так, чтобы быть на одном уровне.
— Понятно, — тихо сказал он. — А ты что?
— А я сказала, что не отменю.
Он кивнул.
— Правильно.
Пауза.
— Она боится, — добавила Катя. — Не тебя. А того, что я уйду. Что буду реже приходить.
Андрей помолчал. Потом осторожно спросил:
— А ты будешь реже?
Катя подняла голову. Посмотрела на него.
— Не знаю. Наверное, сначала да. Будет новая жизнь, новые дела. Но… я не хочу, чтобы она чувствовала себяброшенной.
— Тогда придумаем как. Может, раз в неделю — ужин у них. Или ты ей будешь звонить каждый день, простосказать «я тут, всё ок».
— Она не любит, когда я звоню просто так. Говорит, что это пустая трата времени.
— Значит, будем звонить не просто так. Будем про пробки, про хлеб, про то, что лифт опять сломался.
Катя вдруг рассмеялась. Тихо, почти беззвучно.
— Про лифт… да. Это она любит.
Андрей улыбнулся. Встал, протянул руку.
— Пойдём. Чай остыл, я новый сделаю. И котлеты твои доедим. Я их в холодильник убрал, чтобы не пропали.
— Ты их ел?
— Одну. Вкусно.
Она взяла его за руку. Встала.
В коридоре пахло домом — не квартирой, а именно домом: старым деревом, стиральным порошком, чем-тотёплым и привычным. Муся, которая жила у Кати, выскользнула из комнаты, потерлась о ноги Андрея, будтопроверяла: «Ты тут? Хорошо».
Он наклонился, погладил её между ушей.
— Привет, Мусь. Как дела?
Кошка мурлыкнула.
Катя стояла и смотрела на них — на своего будущего мужа и свою кошку, которые так спокойно, без суеты, умелибыть рядом. И вдруг поняла: вот это и есть семья. Не идеальные слова, не правильные поступки, а просто люди,которые стараются не терять друг друга.
Часть шестая. Утро следующего дня
Утром Катя проснулась раньше обычного. Андрей ещё спал, уткнувшись носом в подушку, и дышал ровно,спокойно. Катя осторожно выбралась из-под одеяла, чтобы не разбудить, накинула халат и пошла на кухню.
Холодильник тихо гудел. На столе — записка от Андрея: «Чай в термосе. Котлеты в микроволновке. Люблю».
Она улыбнулась. Поставила термос на стол, налила чай в кружку — ту самую, с отбитым краем, которую никак невыбрасывала.
Телефон на столе мигнул — пришло сообщение от матери: «Катя, позвони, когда проснёшься».
Катя посмотрела на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? «Доброе утро»? «Прости, что вчераушла»? «Я всё равно выйду замуж»?
В итоге набрала просто: «Доброе. Я на работе буду к девяти. Всё ок?»
Ответ пришёл почти сразу: «Ок».
Одно слово. Без восклицательного знака. Но Катя поняла: это не «всё кончено», это просто пауза.
Она допила чай, поставила кружку в раковину — аккуратно, чтобы не звякнула. Потом пошла в ванную, умыласьхолодной водой, чтобы прогнать остатки сна.
В зеркале отражалась она — обычная женщина в старом халате, с растрёпанными волосами, с тёмными кругамипод глазами. Но в глазах было что-то новое. Не упрямство, не злость, а какая-то тихая решимость.
Когда она вернулась в комнату, Андрей уже сидел на кровати, потирал лицо ладонями.
— Ты рано, — пробормотал он.
— Работа.
Он кивнул, встал, потянулся. Подошёл, обнял её сзади, уткнулся носом в плечо.
— Ты как?
— Нормально.
— Точно?
— Точно.
Он отпустил, отошёл к шкафу, начал искать футболку.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — если хочешь, я могу ещё раз к ним сходить. Поговорить. Без ужинов,без жаркого. Просто посидеть, поболтать про пробки.
Катя покачала головой.
— Не надо. Пусть сами привыкнут.
— А если не привыкнут?
— Привыкнут. Или… не привыкнут. Но это их выбор. А мой — быть с тобой.
Он замер на секунду. Потом повернулся, посмотрел на неё — долго, внимательно, будто хотел запомнить этотмомент.
— Ладно, — сказал он. — Тогда я буду просто рядом. Когда надо — молчать. Когда надо — говорить про лифт.
Катя подошла, поцеловала его в щёку — быстро, по-домашнему.
— Этого достаточно.
Часть седьмая. Рабочий день
На работе всё шло как обычно: отчёты, звонки, бесконечные письма, которые нужно было прочитать, ответить,переслать, снова прочитать. Катя сидела за компьютером, щёлкала мышкой, печатала, старалась не думать овчерашнем разговоре. Но он всё равно возвращался — как застрявшая песня, которую не можешь выкинуть изголовы.
В обед она пошла в столовую — туда, где всегда брала салат и суп, потому что это быстро и привычно. Засоседним столиком сидели две коллеги, шептались, поглядывали на Катю. Она сделала вид, что не замечает.
Когда вернулась, на столе лежала записка от бухгалтера из соседнего отдела: «Катя, зайди, пожалуйста».
Она вздохнула. Ещё одна проблема. Ещё один разговор, который не хочется вести.
Кабинет был тесный, заставленный коробками с документами. Бухгалтер, Марина, сидела за столом, перебиралабумаги.
— Катя, привет. Слушай, тут накладка вышла. Отчёт, который ты вчера сдала, не прошёл. Надо переделать.
— Почему?
— Цифры не сходятся. Я сама не поняла, где ошибка. Но система ругается.
Катя села на стул. Внутри всё сжалось — не от злости, а от усталости.
— Хорошо. Сейчас посмотрю.
Марина посмотрела на неё внимательно.
— Ты как вообще? Все тут говорят, что у тебя свадьба на грани.
— На грани, — сухо сказала Катя.
— Сочувствую. Родители — это сложно.
— Спасибо.
— Если надо, я могу задержаться, помочь с отчётом.
Катя чуть не расплакалась. От этой простой фразы — «я могу помочь» — вдруг стало легче.
— Спасибо, — повторила она. — Но я сама.
Вернувшись к себе, она открыла файл, начала проверять цифры. Строка за строкой, столбец за столбцом. Где-тоздесь была ошибка. Маленькая, незаметная, но из-за неё всё рушилось.
Через два часа она нашла. В одной ячейке стояла лишняя цифра. Катя исправила, запустила проверку — исистема наконец-то показала зелёную галочку.
Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза. Пять минут. Просто пять минут, чтобы выдохнуть.
Телефон звякнул. Сообщение от Андрея: «Как дела? Чай налил. Жду».
Катя напечатала: «Отчёт сдала. Всё ок. Скоро буду».
И вдруг поняла: «всё ок» — это правда. Не идеально, не гладко, но окей.
Часть восьмая. Вечер, который стал другим
Вечером Катя шла домой и думала, что сегодня всё будет по-другому. Не как вчера, не как в прошлые дни. Что-тосдвинулось, и теперь нужно было просто идти вперёд, шаг за шагом.
Когда она открыла дверь, из квартиры пахло жареной картошкой и чаем. Андрей стоял у плиты, помешивал что-тов сковороде.
— Привет, — сказал он, не оборачиваясь. — Картошка почти готова. Садись.
Она села за стол. Положила сумку на пол. Сняла куртку.
— Ты готовишь?
— Ага. Решил, что котлеты — это вчера. Сегодня картошка.
— Вкусно пахнет.
Он улыбнулся. Переложил картошку на тарелки, поставил одну перед Катей.
— Ешь. Ты сегодня, наверное, ничего не ела.
— Ела.
— Ну и хорошо.
Они ели молча. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что тишина была нормальной
