Анна помнила поездку двухлетней давности так чётко, будто это было вчера. Двенадцать часов в машине. Детиизмучились в дороге, Павел устал за рулём. Когда они переступили порог квартиры свёкров, Валентина Петровнадаже не обняла внуков — только строго посмотрела на их грязные кроссовки и сказала:
— Снимайте, не тащите грязь по чистому полу. У меня линолеум новый, я его неделю назад постелила.
Матвей тогда так и застыл с ногой на весу, не зная, куда деть ботинок. Полина закатила глаза, но всё равноаккуратно поставила кроссовки в ряд, как будто боялась, что сейчас начнётся скандал. Денис просто молча сел напол и стал расшнуровывать кеды, глядя в сторону, чтобы никто не заметил, как у него дрожат пальцы отусталости.
Павел тогда только вздохнул и тихо сказал:
— Мам, мы устали. Можно просто чаю?
— Чаю, — передразнила Валентина Петровна, — а кто его заваривать будет? У меня спина ноет, я сегодня весьдень на кухне стояла. Степан Ильич, помоги им сумки занести, а я пока посижу.
Степан Ильич кряхтел, таскал тяжёлые чемоданы, а потом сел на табуретку, тяжело дыша, и сказал:
— Ну вот, приехали. Теперь хоть посижу спокойно.
Анна тогда молча пошла на кухню, достала чашки, насыпала заварку, нашла в холодильнике кусок сыра инарезала хлеб. Дети сели за стол, ели молча, почти не жуя, и тут же засыпали, уронив головы на руки.
Валентина Петровна смотрела на это всё, поджав губы, и наконец сказала:
— И что, так и будете их тут растить, чтобы они по чужим углам спали? У вас своя квартира есть, а вы всё породственникам таскаетесь.
Павел только крепче сжал чашку и ничего не ответил.
А ночью Анна проснулась от того, что кто-то плачет. Это был Денис. Он сидел на раскладушке, которую импоставили в гостиной, и тихо всхлипывал, уткнувшись в подушку.
— Что случилось? — прошептала Анна, садясь рядом.
Денис помотал головой, но потом всё-таки сказал:
— Я не хочу тут быть. Тут всё чужое. И бабушка злая.
Анна обняла его, прижала к себе, и он сразу обмяк, перестал плакать, только дрожал всем телом. Она сидела так,пока он не уснул, а потом долго смотрела в тёмное окно, где отражался чужой, неуютный свет лампы.
Утром они уехали рано, ещё до рассвета. Павел тихо собирал вещи, стараясь не шуметь, чтобы не разбудитьродителей. Анна стояла у окна, смотрела, как по стеклу стекают капли дождя, и думала, что больше никогда непопросит о помощи.
Сейчас, стоя у стола и подливая клюквенный морс, Анна снова почувствовала тот же холод, который тогдасковывал грудь. Валентина Петровна продолжала говорить, но слова уже сливались в один сплошной гул, какшум ветра за окном.
— …и вот мы опять всё лето гнули спины, а вы даже спасибо не скажете! — голос свекрови звучал всё громче,будто она пыталась перекричать саму себя. — Тридцать соток картошки, огурцы, помидоры, лечо! Всё для вас, авы нос воротите!
Павел поднял голову, посмотрел на мать, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, чего Анна раньше не видела — не усталость, не раздражение, а какая-то глухая, тяжёлая решимость.
— Мама, — сказал он тихо, но так, что все в комнате замерли, — мы благодарны. Правда. Но мы не можем взятьвсё это. У нас нет места. И дети не едят столько овощей. Пожалуйста, не сажайте столько в следующем году.
Валентина Петровна резко замолчала, будто её ударили. Она смотрела на сына, и её лицо медленно менялось:сначала удивление, потом обида, а потом — злость.
— Неблагодарные! — выкрикнула она, стукнув ладонью по столу так, что задребезжали тарелки. — Мы для васвсё, а вы… вы…
Она не договорила, только махнула рукой и отвернулась, глядя в окно, где за стеклом кружились снежинки.
В комнате повисла тишина. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Полина сжала кулаки, её лицо сталожёстким, как будто она готовилась к драке. Денис смотрел на отца, будто ждал, что тот сейчас скажет что-то ещё,что-то важное. Матвей просто сидел, опустив голову, и крутил в пальцах салфетку, разрывая её на тонкиеполоски.
Анна почувствовала, как внутри всё сжимается, но она не знала, что сказать. Ей хотелось подойти к свекрови,обнять её, сказать что-то тёплое, чтобы сгладить этот острый, колючий момент. Но она знала, что любое словосейчас будет лишним.
Степан Ильич кашлянул, поёрзал на стуле, потом неловко протянул руку к тарелке с бутербродами ипробормотал:
— Да ладно, Валя, не кипятись. Пусть живут как знают.
Но Валентина Петровна только фыркнула и отвернулась ещё сильнее, так что стали видны седые пряди,выбившиеся из причёски.
Павел медленно отодвинул тарелку, словно потерял аппетит, и посмотрел на Анну. В его взгляде было столькоусталости, что ей захотелось просто взять его за руку и увести отсюда, подальше от этого стола, от этих банок слечо, от этого вечного, изматывающего напряжения.
Но она только кивнула ему — едва заметно, так, чтобы никто, кроме него, не увидел, — и пошла на кухню, чтобыналить ещё воды в чайник. Чайник был старый, с потёртой ручкой, и когда она ставила его на плиту, он тихонькозвякнул, как будто тоже устал от всего этого.
На кухне было чуть тише, и Анна на секунду закрыла глаза, вдыхая запах хвои от ёлки и горячего хлеба. Ейвспомнилось, как в детстве Новый год был чем-то волшебным: мандарины, запах мандариновой кожуры,шуршание фольги от конфет, смех мамы, которая помогала ей наряжать ёлку. Сейчас от этого не осталось ничего,кроме смутного, почти выцветшего воспоминания, как старая фотография, которую долго держали на солнце.
Когда она вернулась в гостиную с чайником, разговор уже шёл о чём-то другом — Степан Ильич рассказывал прососеда, который опять поставил машину на его место, и Валентина Петровна, хоть и не смотрела ни на кого, всё-таки слушала, время от времени вставляя короткие, резкие реплики.
Дети сидели тихо, каждый занятый своим: Полина листала что-то в телефоне, стараясь делать это незаметно,Денис ковырял вилкой салат, Матвей всё так же рвал салфетку, теперь уже на совсем мелкие кусочки.
Анна поставила чайник на подставку, села на своё место и вдруг почувствовала, как её рука дрожит. Она быстроспрятала её под стол, чтобы никто не заметил.
Полина подняла голову, посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то — не то сочувствие, не то понимание,не то просто усталость от всего этого. Она чуть наклонила голову, как будто хотела что-то сказать, но потомтолько вздохнула и снова уткнулась в телефон.
Часы на стене пробили одиннадцать. До Нового года оставалось совсем немного, и обычно в это время в доменачиналась суета: кто-то бежал на кухню за последней ложкой салата, кто-то проверял, всё ли готово, кто-товключал телевизор, чтобы послушать речь президента. Но сейчас всё было как-то не так. Суета была, но какая-тонатянутая, искусственная, будто все притворялись, что всё в порядке.
Павел встал, подошёл к ёлке, поправил одну из игрушек — маленького стеклянного снеговика, которого детисделали в детском саду, когда им было по пять лет. Он стоял там, смотрел на эту игрушку, и его плечи былитакими напряжёнными, что казалось, он вот-вот сломается.
Анна хотела подойти к нему, положить руку ему на плечо, сказать что-нибудь простое, вроде «всё будет хорошо»,но она знала, что это будет неправдой. Ничего не будет хорошо, пока между ними и родителями Павла будет этастена из банок с соленьями, из упрёков, из невысказанных обид.
Она осталась сидеть на месте, глядя, как снежинки за окном кружатся в безумном танце, и думала о том, что,может быть, в этом году всё будет по-другому. Может быть, они просто встретят Новый год своей семьёй — только они пятеро, без гостей, без чужих ожиданий, без этого вечного чувства, что они что-то делают не так.
Но тут Валентина Петровна вдруг резко встала, чуть не опрокинув стул, и сказала:
— Ладно, раз вы такие гордые, мы пойдём. Не будем вам мешать.
Степан Ильич тут же засуетился, начал собирать тарелки, бормоча:
— Валя, ну куда ты… Посидим ещё… Новый год же…
Но она уже надевала пальто, застёгивая пуговицы с такой силой, будто хотела разорвать ткань.
— Нет, — отрезала она. — Тут нам не рады. Пусть живут как хотят.
В прихожей снова стало тесно и шумно. Валентина Петровна натягивала сапоги, ругаясь на то, что они жмут,Степан Ильич пытался запихнуть в сумку какие-то вещи, которые он даже не доставал, дети стояли в дверях, незная, что делать.
Полина хотела что-то сказать, открыла рот, но потом закрыла его и только пожала плечами, как будто всё это еёуже не касалось. Денис стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в пол, а Матвей… Матвей вдруг подошёл кбабушке, протянул ей руку и тихо сказал:
— Бабушка, не уходите. Останьтесь. Мы… мы просто устали.
Валентина Петровна замерла, глядя на внука, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то мягкое, что-то, что Аннараньше никогда не видела. Но потом она снова поджала губы, отвернулась и сказала:
— Ничего, Матвейка. Ты вырастешь — поймёшь.
И они ушли. Дверь хлопнула, и в квартире стало тихо. Слишком тихо, как будто весь мир вдруг выключили.
Часть третья: Осколки праздника
Дети разошлись по комнатам. Полина ушла к себе, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Денис сел на диван,уставился в телевизор, где уже шла какая-то праздничная программа, но, казалось, ничего не видел. Матвейостался стоять в коридоре, глядя на дверь, за которой только что исчезли бабушка и дедушка.
Анна подошла к нему, положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, будто только сейчас понял, что она рядом, иприжался к ней, уткнувшись лицом в её свитер.
— Они вернутся? — спросил он тихо.
Анна не знала, что ответить. Она хотела сказать «конечно», но язык не поворачивался. Вместо этого она простообняла его крепче и прошептала:
— Не знаю, сынок. Не знаю.
Павел стоял у окна, глядя на улицу, где под фонарями кружились снежинки, и его силуэт казался таким одиноким,что у Анны защемило сердце.
Она подошла к нему, встала рядом, и они стояли так, молча, слушая, как тикают часы и как где-то вдалеке гудитмашина.
— Прости, — наконец сказал Павел, не поворачиваясь. — Я не хотел, чтобы всё так вышло.
Анна взяла его за руку, сжала пальцы.
— Ты ни в чём не виноват, — сказала она. — Это не твоя вина.
Он кивнул, но она видела, что он ей не верит.
Где-то в глубине квартиры раздался звонок — это был телефон Полины. Она вышла в коридор, посмотрела наэкран, поморщилась и отключила звук.
— Кто это? — спросила Анна.
— Да так, — буркнула Полина, пряча телефон в карман. — Подружка. Хочет узнать, как мы тут.
— А ты что?
— А что я? — Полина пожала плечами. — Скажу, что всё отлично. Как всегда.
Она ушла обратно в свою комнату, снова хлопнув дверью, но на этот раз уже не так сильно.
Денис вдруг встал, выключил телевизор и сказал:
— Пап, а давай мы просто посидим. Без всего этого. Без салатов, без тостов. Просто… посидим.
Павел посмотрел на сына, и в его глазах мелькнуло что-то — не то благодарность, не то удивление, не то простооблегчение.
— Давай, — сказал он. — Давай просто посидим.
Они сели за стол — все четверо. Салат остыл, икра заветрилась, но никому уже не хотелось есть. Анна налилавсем по чашке чая, поставила на стол вазочку с конфетами, которые дети любили в детстве, и они сидели, глядядруг на друга, как будто пытались найти в лицах друг друга ответы на вопросы, которые никто не решался задать.
Матвей взял конфету, развернул обёртку, положил в рот и вдруг улыбнулся — чуть-чуть, едва заметно.
— Помнишь, — сказал он, — как мы в первый раз на Алтай ездили? Когда нам было по шесть лет?
Павел кивнул.
— Помню. Ты тогда всю дорогу спрашивал, увидим ли мы настоящего медведя.
— И я боялся, что он нас съест, — добавил Денис, улыбаясь. — А потом мы приехали, и там было столько снега,что мы проваливались по пояс.
— И ты орал как резаный, — хихикнула Полина, выглядывая из-за
