Часть 2. Человек, которого не замечают
Я сидел в машине еще минут сорок после звонка. Просто смотрел на дождь. Телефон лежал на пассажирском сиденье, экран погас, а я все прокручивал в голове слова Тараса: «Он смеялся, пап».
В больницу меня пустили только через два часа. К тому времени Марина уже успела выплакаться, выпить три стакана воды из кулера и сто раз позвонить сестре. Она сидела на железном стуле в коридоре, прижимая к груди куртку Тараса. Ту самую, черную с белыми полосками на рукавах, которую мы купили ему в сентябре. Я помню, как он тогда крутился перед зеркалом в прихожей и спрашивал, не слишком ли она взрослая.
Теперь эта куртка лежала у матери на коленях, пахла кровью и дождем.
— Денис, — Марина подняла на меня глаза, — почему так долго?
— Разговаривал.
— С кем?
— Со старым знакомым.
Она посмотрела на меня так, как не смотрела уже много лет. Не с упреком. С чем-то другим. Как будто увидела не того человека, который последние семнадцать лет мыл полы и молчал за ужином, а кого-то, кого давно пыталась забыть.
— Ты ведь не собираешься делать глупостей?
— Нет.
— Денис.
— Я сказал нет.
Она не поверила. Я по глазам видел. Но спорить не стала, просто отвернулась к окну и начала машинально поглаживать рукав куртки.
В этот момент из операционного блока вышел Олег. Халат у него был в пятнах, шапочка сбилась набок, лицо серое от усталости. Я поднялся.
— Ну что?
— Операция прошла, — сказал он. — Собрали то, что смогли. Но повреждения серьезные. Сейчас он в реанимации.
— Он будет ходить?
Олег помедлил. Потом снял шапочку, сжал ее в кулаке.
— Денис, давай начистоту. Выстрел был не случайным. Стреляли с близкого расстояния. Прицельно. Обе ноги. Если бы хотели просто ранить — хватило бы одной.
Я молчал.
— Он молодой, — продолжил Олег. — Спортсмен. Организм крепкий. Но коленные чашечки — это не просто кости. Это механика всего движения. Мы сделаем все возможное. Но обещать, что он будет бегать как раньше, я не могу.
Марина всхлипнула. Я обнял ее за плечи, прижал к себе. Она уткнулась лицом в мое плечо и тихо заскулила.
— Я пойду к нему, — сказал я.
— Пока нельзя. Через час.
— Хорошо.
Я сел обратно. Марина не поднимала головы. Олег постоял рядом, потом тронул меня за локоть.
— Найдем время поговорить, — сказал он тихо.
— Найдем.
Он ушел. Его шаги стихли в конце коридора, а я остался сидеть, чувствуя, как в груди разворачивается что-то тяжелое и холодное.
Сын лежал в реанимации. Полицейский, который стрелял, сидел где-то в теплом кабинете. В его понимании он сделал то, что делал всегда: поставил зарвавшегося пацана на место.
Только он не знал, кто я.
Не знал, что последние семнадцать лет я мыл полы не потому, что не умел ничего другого.
А потому, что очень хорошо умел ждать.
Утро
Ночь я провел в больнице. Марину отправил домой, хотя она до последнего не хотела уходить. Но ей нужно было отдохнуть, хоть немного. Я пообещал, что позвоню, если что-то изменится.
Утром пришла соседка. Тетя Зина, пожилая, шумная, но добрая. Принесла пакет с бутербродами и термос. Я в это время сидел в коридоре и смотрел на дверь реанимации.
— Держи, Денис, — она сунула мне пакет. — Марина просила передать. Ты как?
— Нормально.
— Нормально, — передразнила она, усаживаясь рядом. — Всю ночь здесь, не евши. Сын в больнице. А он — нормально.
Я молчал.
— Говорят, полиция приходила, — тихо сказала она. — Спрашивали соседей, что да как. Марина твоя им чуть глаза не выцарапала.
— Что за вопросы?
— Да так, кто был дома, что видели, с кем Тарас гулял. Потом ушли.
Я запомнил это. Полиция пришла не к нам в больницу, а к соседям. Значит, уже начали собирать «правильную» картину. Чтобы выставить Тараса провокатором. Или хуже.
Я открыл термос, налил себе чаю. Тетя Зина еще что-то говорила про погоду, про то, как тяжело сейчас молодежи, но я почти не слушал. В голове крутился план, который я начал выстраивать еще ночью.
Сначала нужно было понять, что произошло у спортзала. Не со слов Тараса, не со слов соседей, а по фактам. Камеры. Свидетели. Телефоны. Все, что можно собрать до того, как Гнатюк подчистит концы.
Я достал телефон. Написал Сивому: «Нужна встреча. Сегодня. Место ты знаешь».
Ответ пришел через минуту: «В 12. Рынок. Овощной павильон. Спросишь Валентину».
Я спряал телефон и поднялся.
— Теть Зин, побудете с Мариной? Мне надо отъехать.
— Конечно, Денис. Езжай. Я тут посижу.
Я зашел в палату к Тарасу. Он спал. На руке капельница, лицо все еще бледное, но дышит ровно. Я поправил одеяло и тихо вышел.
Встреча
Рынок в это время жил своей обычной жизнью. Люди толкались между рядами, торговались за картошку, таскали сумки. Я прошел мимо молочного отдела, завернул за угол к овощным павильонам. Там, у длинного лотка с помидорами и зеленью, стояла женщина лет пятидесяти в синем переднике.
— Валентина? — спросил я.
Она подняла голову. Посмотрела внимательно, без улыбки.
— Вам яблоки или лук?
— Лук.
— Заходите внутрь.
Она кивнула на дверь за лотком. Я обошел прилавок, вошел в подсобку. Там пахло сырой картошкой и деревянными ящиками. У стены стоял мужчина. Лет шестидесяти, невысокий, седой, в старой куртке и вязаной шапке.
— Сивый.
— Денис.
Мы обнялись коротко, по-мужски, сжав друг друга за плечи. От него пахло табаком и чем-то домашним.
— Как пацан?
— Плохо.
Сивый кивнул. Не стал причитать, не стал задавать лишних вопросов. Достал из кармана мятую пачку сигарет, покрутил в пальцах, но закуривать не стал.
— Гнатюк, — сказал он. — Знаю.
— Откуда?
— Земля слухами полнится. Вчера уже полгорода гудело. Только все боятся.
— Чего?
— Его. Он же не просто начальник районной полиции. У него брат в прокуратуре, дядя в облсовете, а жена владеет половиной автостоянок в центре. Такой человек не стреляет случайно. И не отвечает за это.
Я молча слушал.
— Он уже начал подчищать, — продолжил Сивый. — Свидетелей опрашивают его же ребята. Камеру на парковке вроде как сняли. Материалы, скорее всего, уже у него.
— Не все.
Сивый посмотрел на меня.
— Есть еще камеры, — сказал я. — На соседнем магазине. На перекрестке. У банкомата. Люди снимают на телефоны. Кто-то из ребят точно что-то видел.
— Допустим. И что ты будешь делать?
— Сначала соберу то, что не успели уничтожить.
— А потом?
— Потом посмотрю, куда это можно положить.
Сивый хмыкнул.
— Ты как с войны ушел, так и не изменился.
— Изменился. Просто сейчас не до этого.
Он постоял, покрутил сигарету, потом сунул ее обратно в пачку.
— Есть у меня человек. Работал раньше в экспертизе. Теперь на пенсии, но мозги светлые. Может помочь с записями.
— Давай.
— И еще, Денис. Будь осторожен. Гнатюк не просто так носит ствол. У него разрешение, друзья, и полная уверенность, что он неприкосновенен. Если он поймет, кто ты…
— Не поймет.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что он видит уборщика. А я уборщиком был семнадцать лет. Не просто так.
Сивый посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
— Ладно. Держи меня в курсе.
Я вышел через задний двор рынка, стараясь не попадаться на глаза лишний раз. В руке у меня был листок с номером телефона и именем: «Богдан. Железнодорожный вокзал, камера хранения. Спросить ячейку 17».
Я дошел до остановки и сел в маршрутку.
Через двадцать минут я стоял у вокзала, разглядывал мокрые рельсы и людей с чемоданами, которые спешили на поезда.
Богдан оказался низеньким, лысым мужчиной с тяжелыми веками и голосом, похожим на скрип несмазанной двери. Он сидел в подсобке камеры хранения, пил чай из пластикового стакана и смотрел на старый монитор.
— Это вы от Сивого? — спросил он.
— Да.
— Садитесь.
Я сел на деревянный табурет. Он подвинул мне стакан с чаем.
— Значит, полицейский прострелил парню колени. Хочешь доказательства.
— Хочу.
— А у самого что есть?
— Слова сына. И больничная выписка.
— Мало.
— Знаю. Поэтому и пришел.
Богдан отхлебнул чаю, вытер губы.
— Я могу найти записи с камер в том районе. Даже те, что удалили. Если не успели затереть физически.
— И сколько это займет?
— День. Может, два.
— День.
Он посмотрел на меня.
— Гнатюк — мразь, — сказал он спокойно. — Но мразь с поддержкой. Если всплывет, что кто-то копает под него, включат такие механизмы, что мало не покажется.
— Пусть включают.
Богдан допил чай, скомкал стакан, бросил в корзину.
— Приходи завтра в это же время.
Я вышел на улицу. Дождь закончился, но небо оставалось серым, низким. Я поднял воротник куртки и пошел к больнице.
Разговор с Мариной
Вечером Марина ждала меня в коридоре. Она стояла у окна, сложив руки на груди, и смотрела, как по стеклу стекают капли.
— Я хочу знать, что ты затеял, — сказала она, не оборачиваясь.
— Ничего.
— Ты уехал утром. Вернулся вечером. От тебя пахнет вокзалом.
— Я был на вокзале.
— Зачем?
— Встречался с человеком.
Марина повернулась. Глаза у нее были красные, но уже без слез. Только усталость и тревога.
— Денис, я знаю, что ты не просто уборщик. Я всегда знала. Просто не спрашивала, потому что ты не хотел говорить.
— Марина…
— Но сейчас речь о нашем сыне. И если ты что-то задумал, я хочу быть рядом.
Я подошел к ней, взял за руки. Ладони у нее были холодные.
— Я не задумал ничего такого, что могло бы навредить вам.
— А тебе?
— И мне.
Она смотрела мне в глаза, искала в них правду. Я не отводил взгляд.
— Ты врешь, — тихо сказала она.
— Немного.
— Денис…
— Марин, послушай. Нашему сыну прострелили ноги. Человек, который это сделал, носит форму и считает, что он выше всех. Если я не сделаю ничего, он придет к нам домой и сделает так, чтобы мы молчали. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы ты жил.
— Я буду жить.
Она вырвала руки и отошла к окну.
— Когда ты уходил ночью, я всегда боялась, что ты не вернешься. Потом все закончилось. Мы стали жить нормально. Тихо. И вот теперь…
Она замолчала.
— Я знаю, — сказал я.
— Ничего ты не знаешь. Я каждый день благодарила Бога за то, что ты больше не там. Что ты моешь полы. Что тебя никто не видит. Потому что это значило, что ты дома.
Она всхлипнула.
— А теперь ты снова туда лезешь.
Я не ответил. Подошел сзади, обнял ее. Она напряглась, но не оттолкнула.
— Я не брошу сына, — сказал я тихо. — И не брошу тебя. Но если я сейчас останусь в стороне, я перестану быть собой.
Марина заплакала. Беззвучно, вздрагивая плечами. Я держал ее, пока она не затихла.
Первые нити
На следующий день я снова поехал к Богдану.
Он ждал меня в той же подсобке. На столе лежал старый ноутбук, рядом — пара флешек, перемотанных изолентой.
— Нашел кое-что, — сказал он.
— Говори.
— Камера на продуктовом магазине возле спортзала. Ее не успели изъять, потому что она на старом регистраторе. Сигнал плохой, но время совпадает.
Он развернул ноутбук. На экране — мутная запись. Парковка, угол здания, часть тротуара. Видно, как группа подростков стоит возле входа в спортзал. Среди них я узнал Тараса. Его черную куртку с белыми полосками.
Потом в кадр входит мужчина в форме. Гнатюк. Даже со спины видно, как он двигается: уверенно, вальяжно, как хозяин.
Дальше — толчок. Один из подростков отлетает в сторону. Тарас делает шаг вперед. Что-то говорит. Гнатюк поворачивается.
Я не слышал слов. Но видел, как Тарас стоит, не нападая. Руки у него опущены.
Гнатюк вынимает пистолет.
Первый выстрел.
Тарас падает.
Второй.
Толпа разбегается. Гнатюк стоит над Тарасом, наклонив голову. И уходит.
Я заставил себя пересмотреть запись пять раз. На шестом Богдан закрыл ноутбук.
— Хватит.
Я молча смотрел на темный экран.
— Качество так себе, — продолжил он. — Лица не разобрать. Но фигура, форма, время — все сходится. Плюс есть кадр, где видно номер машины на заднем плане. Его можно увеличить.
— Делай.
— Уже делаю. Через пару часов будет готово.
— Спасибо.
Богдан покачал головой.
— Не благодари. Если бы этот урод прострелил моего сына, я бы тоже не сидел сложа руки.
Он убрал флешку в карман.
— Только вот что, Денис. Одной записи мало. Такое дело закроют за неделю, если не будет живых свидетелей.
— Они есть.
— Кто?
— Ребята, с которыми был Тарас. И Артем, которого Гнатюк толкнул.
— И они будут говорить?
— Не знаю. Но я узнаю.
Я поднялся.
— Где их искать?
— Спортзал. Школа. Район.
— А если они уже дали показания, которые нужны Гнатюку?
— Тогда начну с тех, кто молчит.
Артем
Артема я нашел у школьного стадиона на следующий день. Он сидел на лавочке, сгорбившись, и ковырял носком кроссовка мокрый гравий. На вид лет семнадцать, худой, с вечно недовольным лицом. Но когда я подошел, в его глазах мелькнул страх.
— Ты Артем? — спросил я.
— А вы кто?
— Отец Тараса.
Он дернулся, как будто его ударили током.
— Я ничего не видел.
— Я не из полиции.
— Мне все равно.
— Гнатюк уже приходил к тебе?
Он быстро огляделся.
— Не знаю, о чем вы.
Я сел рядом, не слишком близко.
— Мой сын сейчас в реанимации. Ему прострелили обе коленные чашечки. Он больше не сможет играть в баскетбол. Может, вообще не сможет нормально ходить. И все потому, что ты стоял, а он заступился.
Артем сглотнул. Руки у него мелко дрожали.
— Я не просил его.
— Знаю.
— Они сказали, что если я буду молчать, они заплатят мне за лечение.
— Кто сказал?
— Два мужика. Приходили вчера. Сказали, что я ничего не видел. И что если открою рот, у меня будут проблемы.
— А если все равно расскажешь?
Он покачал головой.
— Вы не понимаете. У него все куплено. Суд, полиция, все.
— Суд — это просто здание. А люди в нем меняются.
Артем поднял на меня глаза. В них была пустота, смешанная со страхом.
— Почему вы такой спокойный? — спросил он.
— Потому что мне нельзя быть другим. Сейчас нельзя.
Он помолчал.
— Тарас был единственным, кто не испугался.
— Был?
— Есть. Я не это хотел сказать.
Он потер лицо ладонями.
— Я не знаю, хватит ли у меня сил пойти против него.
— А много сил нужно, чтобы просто сказать правду?
— Вы не знаете, что такое правда здесь.
— Здесь — это где?
Он махнул рукой.
— В нашем городе. В нашем районе. Где все друг друга знают и все боятся.
Я кивнул.
— Поэтому я и работаю уборщиком в суде. Я там все знаю. И я знаю, чего боятся такие, как Гнатюк.
Артем поднял голову.
— Чего?
— Тех, кто не боится.
Он усмехнулся. Нервно, невесело.
— Вы странный.
— Возможно.
Я встал.
— Вот мой номер, — я протянул ему бумажку. — Если решишься говорить, позвони. Или просто приди в суд. Спросишь Дениса из хозяйственного отдела.
— И что?
— И я помогу тебе сделать так, чтобы твои слова услышали не только в подвале полиции.
Он взял бумажку, сложил, убрал в карман.
— Я подумаю.
— Этого достаточно.
Полиция
Через два дня к нам в больницу пришли двое в штатском. Один повыше, с седыми висками, второй молодой, с папкой. Они подошли, когда я сидел в коридоре.
— Денис Ильченко? — спросил высокий.
— Да.
— Майор Стоянов. Это старший лейтенант Кравчук. Нам нужно поговорить.
— О чем?
— О вашем сыне.
— Он в реанимации.
— Мы знаем. Присядем?
Я не двинулся.
— Говорите.
Стоянов слегка наклонил голову, будто оценивал.
— По факту инцидента возле спортзала возбуждено уголовное дело. Ваш сын проходит как потерпевший.
— И кто фигурант?
— Пока никто. Идет доследственная проверка.
Я смотрел ему в глаза.
— Стрелял начальник районной полиции. Это не проверка, это прикрытие.
Стоянов не изменился в лице.
— Мы разберемся.
— Вы пришли спустя три дня. Вас интересовали соседи, а не свидетели. И вы хотите, чтобы я поверил, что будет разбор?
Молодой переступил с ноги на ногу. Стоянов спокойно смотрел на меня.
— Мы понимаем ваше состояние.
— Нет, не понимаете.
— И все же советую не делать резких движений.
— Это угроза?
— Это совет.
Я прищурился.
— Майор, я уборщик. Какие у меня резкие движения? Шваброй? Ведром?
Стоянов усмехнулся краешком губ.
— Вот и продолжайте убирать. А разборки оставьте нам.
Он развернулся и пошел к выходу. Кравчук за ним. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за дверью.
Потом достал телефон.
— Сивый. У нас визитеры.
— Кто?
— Майор Стоянов. И старлей Кравчук.
— Стоянов… это из горотдела. Под Гнатюком ходит.
— Значит, прислали пообщаться.
— Слушай, Денис. Ты с ними не воюй в открытую. Пока нет полной картины.
— Я и не воюю. Я просто смотрю.
— Вот и смотри. А я пока подергаю старые связи. Может, найдется пара человек, которые не продались.
Я отключился и сел обратно на стул. В висках стучало. Впервые за эти дни я почувствовал, как усталость наваливается тяжелой плитой.
Я не спал почти трое суток. Желудок сводило от больничного чая. Но я не мог остановиться. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел Тараса. Его лицо, искаженное болью. Его дрожащий голос. И эти слова: «Он смеялся, пап».
Разговор с сыном
К Тарасу меня наконец пустили на четвертый день. Он был в сознании. Слабый, бледный, но глаза ясные.
— Пап.
— Привет, сынок.
Я сел на стул рядом с койкой, взял его за руку. Пальцы у него были холодные.
— Я что-то совсем ничего не чувствую ниже колен, — сказал он тихо.
— Врачи говорят, это из-за отека и операции. Нервы повреждены, но не все потеряно.
— А если все?
— Тогда будем учиться жить по-другому.
Он отвернулся к стене.
— Я не смогу жить по-другому. Я всегда только и умел, что бегать.
— Значит, научишься другому.
— Легко тебе говорить.
— Нелегко.
Он помолчал. Потом спросил:
— Они поймали его?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он — начальник полиции.
Тарас закрыл глаза.
— Тогда они никогда его не поймают.
— Поймают.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что есть вещи, которые сильнее формы.
Он снова посмотрел на меня.
— Ты ведь не просто уборщик?
— Нет.
— А кто?
— Когда-нибудь расскажу. Сейчас главное — ты.
— Я хочу знать, пап.
Я провел рукой по его волосам. Они были спутанные, влажные от пота.
— Я был военным. Потом работал в структурах, о которых не говорят вслух. Теперь я мою полы в суде.
— И что ты будешь делать?
— То, что должен.
Тарас посмотрел на меня долгим взглядом. В нем не было страха. Только усталость и что-то еще, что я не мог назвать.
— Он смеялся, пап. Стоял надо мной и смеялся. Пока я не закричал.
— Я помню, сынок.
— Я хочу, чтобы он перестал смеяться.
Я сжал его пальцы.
— Перестанет.
Больничные коридоры
Поздно вечером я вышел на улицу. Больничный двор был пустой, только у крыльца курили двое охранников. Я прошел мимо них к дальней лавочке, сел. Достал телефон, набрал номер.
— Богдан.
— Да.
— Что по камерам?
— Есть еще одна запись. С соседнего двора. Там видно, как Гнатюк выходит из машины. Уже в форме. И как через десять минут возвращается. Пистолет в кобуре.
— Откуда запись?
— Житель дома напротив снимал на регистратор. Боится отдавать. Но я убедил.
— Чем?
— Тем, что его не укажут в деле как свидетеля. Просто запись анонимно окажется в нужных руках.
— И кто эти руки?
Богдан помолчал.
— Есть у меня знакомая журналистка. Из Киева. Приезжает в регион, когда пахнет жареным. Не из тех, кто продается.
— Журналистка… Это может ускорить процесс.
— Или поднять шум до того, как дело закроют.
Я потер затылок.
— Дай подумать.
— Думай. Но недолго. Гнатюк уже начал давить на свидетелей. Еще пара дней — и всех обработают.
— А что Артем?
— Молчит. Но его пасли. Я видел, как у школы стояла машина с номерами горотдела.
— Значит, следят.
— Поэтому не лезь к нему пока. Я сам.
— Хорошо.
Я убрал телефон. Ночной воздух был влажным, пахло больницей и осенней листвой. Где-то за забором шумела дорога.
Я снова подумал о Марине. Как она плакала в коридоре. Как просила не делать глупостей. И как я пообещал ей, что все будет хорошо.
Но я знал, что впереди будет только тяжелее.
Потому что такие, как Гнатюк, не сдаются просто так. Им нужно не просто доказательство. Им нужно, чтобы стало страшно.
И страх у меня был.
Только не за себя.
Шум
Журналистку звали Алина Ткачук. Ей было лет тридцать пять, у нее были рыжие волосы, старая машина с киевскими номерами и привычка задавать вопросы без подготовки.
Мы встретились на следующий день в маленькой кофейне на окраине. Она вошла стремительно, села за столик, не глядя на меня, открыла блокнот.
— Вы отец Тараса?
— Да.
— Сейчас будет быстро. Я работаю с регионами, у меня мало времени. Что у вас есть?
— Видео. Два. Показания свидетеля.
— Свидетеля?
— Молодой парень. Боится. Но я думаю, заговорит.
— Почему вы пришли ко мне, а не в прокуратуру?
— Потому что прокуратура здесь — это придаток полиции.
Она подняла на меня глаза. Взгляд острый, цепкий.
— Это громкое заявление.
— Это правда.
— Вы понимаете, что после публикации на вас могут надавить?
— Да.
— И что вы на это?
— Я уборщик. Мне нечего терять.
Она усмехнулась.
— Неправда. У всех есть что терять.
Я выложил на стол флешку.
— Здесь копии. Оригиналы у меня.
Алина взяла флешку, покрутила в пальцах.
— Дайте мне сутки. Я проверю. Если все так, как вы говорите, готовим материал.
— А если не проверится?
— Тогда вы больше никогда мне не позвоните.
Она убрала флешку в сумку, допила кофе одним глотком и встала.
— И еще, Ильченко. Не светитесь. Если они поймут, что журналистка в городе, начнут заметать хвосты быстрее.
— Постараюсь.
Она ушла, оставив после себя запах кофе и тревоги.
Я сидел еще несколько минут, смотрел на пустую чашку. Потом встал и пошел на работу.
Потому что если ты уборщик, ты не можешь просто так исчезнуть среди дня. Люди замечают, когда полы вдруг становятся грязными.
Суд
Я проработал смену, как обычно. Вымыл лестницу, коридоры второго этажа, туалеты возле зала заседаний. В десять вечера здание опустело. Остались только охранник на входе и я.
Я шел по коридору с ведром, когда заметил свет в кабинете председателя суда.
Дверь была приоткрыта. Внутри — двое. Голоса тихие, но я узнал обоих.
Председатель Бойко. И майор Стоянов.
Я остановился за углом, поставил ведро. Прислушался.
— Дело закроют в течение недели, — сказал Стоянов. — Нужно, чтобы суд не принял жалобу.
— Уже общались с родителями? — спросил Бойко.
— С отцом. Странный тип. Уборщик. Но смотрит так, будто знает больше, чем говорит.
— Уборщик?
— Да. Работает у вас. Ильченко.
Бойко помолчал.
— Я его не знаю.
— Седой. Молчаливый. Всегда с ведром.
— Таких много.
— Вот и я думаю, может, зря переживаю.
— Переживай о другом. Гнатюк должен уйти в отпуск. Желательно за границу. На месяц-два. Пока шум не уляжется.
— Он не хочет.
— Скажи, что надо.
— Он никого не слушает.
— Тогда пусть отвечает за себя сам.
Я стоял не дыша. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Я просто слушал. Запоминал.
Бойко и Стоянов. Суд и полиция. Одной веревочкой.
Я тихо отошел, взял ведро, ушел в конец коридора.
Они продолжали разговаривать. Я не стал дослушивать.
Мне хватило.
Дом
Домой я вернулся в первом часу ночи
