В коридоре суда
Меня везли на каталке по длинному коридору, и я всё пыталась поймать взглядом этот проклятый блокнот — будто если он исчезнет, то всё снова станет их версией правды. Колёса каталки скрипели, кто-то рядом быстро говорил: «Давление падает, надо быстрее». Я не видела, кто это, только слышала голос — резкий, собранный, как у человека, который привык, что его слушают. Наверное, это был тот майор, Лукас.
В дверях приёмного покоя кто-то резко распахнул створки, и оттуда пахнуло больничной смесью — хлоркой, спиртом, чем-то старым и тревожным. Меня вкатили, и тут же вокруг стало слишком много рук, голосов, вопросов.
— Фамилия? Дата рождения? Кто сопровождал?
Я хотела сказать, что никто, но вместо этого только сжала пальцы в кулак, потому что вдруг поняла: Алина. Алина ведь должна была быть у бабушки на выходных, но сегодня воскресенье, а значит, её заберёт Сергей. И если он уже знает, что я в больнице…
Тут рядом оказался Лукас — я увидела его ботинки, тяжёлые, уставшие, но чистые, как будто он специально их начистил перед судом. Он наклонился, и голос у него стал тише, но не мягче.
— Вы меня слышите? Вас сейчас осмотрят. Не пытайтесь ничего объяснять. Просто дышите.
Я кивнула, хотя дышать как раз и не получалось нормально — будто в груди что-то сжалось и не отпускает.
Разговор у стойки
Пока со мной возились, я краем глаза видела, как Лукас стоит у стойки регистратуры и говорит с медсестрой. Его голос был ровный, без крика, но так, что все вокруг чуть-чуть подтягивались, будто рядом строгий, но справедливый начальник.
— У неё были обмороки последние три месяца. Есть записи в блокноте — там даты, давление, симптомы. Блокнот сейчас у секретаря суда. Надо, чтобы кто-то из больницы запросил копию или хотя бы фото страниц.
Медсестра кивала, щёлкала мышкой, потом подняла глаза.
— А кто вы ей? Родственник?
Лукас на секунду запнулся. Я видела это — не по лицу, а по тому, как он чуть опустил плечи, будто подбирал слово.
— Я свидетель. И военный медик. Этого хватит, чтобы начать действовать.
Она посмотрела на него ещё секунду, потом кивнула и снова застучала по клавиатуре.
А я вдруг подумала: вот ведь как бывает. Человек, которого я видела первый раз в жизни, сейчас делает больше, чем те, кто должен был меня защищать.
Телефон на подоконнике
Потом меня переложили на кушетку, накрыли тонким одеялом, и на какое-то время всё стихло. Только где-то в коридоре кто-то громко сказал: «Опять лифт не едет!» — и это было так по-больничному, так обычно, что даже стало чуть спокойнее.
На подоконнике лежал мой телефон. Его туда кто-то положил, экран вверх, и он мигал уведомлениями. Я не могла дотянуться, но видела: там был чат с Алиной — мы договаривались, что она пришлёт мне фото своего рисунка, но я так и не успела его открыть. И ещё там было сообщение от Сергея — одно, короткое: «Что там у тебя?»
Я не знала, что на это отвечать. И не хотела.
Вдруг дверь приоткрылась, и в палату заглянул Лукас. Он держал в руках бумажный стаканчик с водой — такие дают в коридорах, из кулера.
— Держите. Маленькими глотками. Вам сейчас нельзя резко вставать.
Я взяла стакан, пальцы дрожали, и вода чуть расплескалась на простыню. Лукас не стал делать вид, что не заметил. Просто подвинул стул, сел, не слишком близко, но и не у двери, как будто собирался посидеть ровно столько, сколько нужно.
— Вы не обязаны мне ничего рассказывать, — сказал он. — Но если хотите, я могу просто послушать. Или вообще ничего — могу просто сидеть.
Я сделала глоток, и вода вдруг показалась самой вкусной за последние месяцы.
— Спасибо, — сказала я. И это было почти всё, что у меня получилось.
Звонок, которого боялась
Через какое-то время дверь снова открылась, но уже не тихо, а резко, с хлопком. На пороге стоял Сергей. Он был в куртке, которую я ему купила прошлой осенью, — она ему всегда была чуть велика, и он вечно подворачивал рукава. Сейчас он их не подворачивал, и из-за этого выглядел как чужой.
Он посмотрел на меня, потом на Лукаса, потом снова на меня.
— Ну, и что тут происходит? — спросил он, но голос звучал не как у мужа, а как у человека, которому очень хочется, чтобы всё было по его сценарию. — Ты специально это устроила?
Лукас встал. Не резко, но так, что сразу стало понятно: он не собирается уступать место.
— Она в больнице, — спокойно сказал он. — Ей оказывают помощь. Если хотите что-то узнать — спросите у врача.
Сергей будто не слышал. Он шагнул ближе ко мне.
— Алина ждёт. Я её забрал, она сидит в машине. Говорит, что ты обещала ей сегодня блинчики. А теперь вот это.
У меня внутри всё сжалось. Блинчики. Я и правда обещала. Мы собирались их печь вместе, и она хотела добавить туда шоколадную крошку, которую сама выбирала в магазине.
— Скажи ей, что я не смогла, — тихо сказала я. — Скажи, что мне стало плохо.
Сергей фыркнул.
— Да она всё равно не поймёт. Ты вечно занята своими делами.
Тут Лукас шагнул вперёд, и в его голосе впервые появилась жёсткость.
— Если вы хотите остаться здесь, чтобы поговорить, — говорите спокойно. Если нет — подождите в коридоре. Ей сейчас не нужны лишние нервы.
Сергей посмотрел на него, будто хотел что-то сказать, но потом только махнул рукой.
— Ладно. Я пойду. Алина там одна.
И он вышел, хлопнув дверью так, что в коридоре что-то звякнуло.
Я закрыла глаза. Не от слабости, а чтобы не видеть эту дверь, не видеть этот коридор, не видеть ничего.
Утро вторника
Я проснулась от того, что кто-то задёрнул штору — резко, с таким звуком, будто ткань треснула. Медсестра, молодая девочка с короткой стрижкой, посмотрела на меня и сказала: «Утро. Завтрак через двадцать минут. Каша и чай». И вышла, не закрыв дверь до конца.
Каша. Я вспомнила, как Алина однажды сказала, что больничная каша — это «как клей, только без вкуса». Ей было пять тогда, и она лежала в больнице с бронхитом. Я всю ночь сидела рядом, а утром она это выдала с таким серьёзным лицом, что я не выдержала и рассмеялась, и она тоже.
Сейчас было почти восемь. За окном серый белгородский день начинался лениво — дворники уже прошлись по тротуару, оставив мокрые следы, где-то прогремел мусоровоз, и бабка с первого этажа уже шла обратно с сумкой, кутаясь в платок. Обычное утро. Только я была не у себя дома, а в больничной палате, и вместо завтрака на моей кухне меня ждала каша, которая и правда похожа на клей.
Лукаса не было. Стул, на котором он сидел ночью, стоял пустой, чуть отодвинутый от кушетки. На нём лежала записка — нацарапана на обороте какого-то бланка, быстрым, но разборчивым почерком: «Уехал по делам. Вернусь к десяти. Л.». И ниже, мелким: «Не разговаривайте с теми, кого не хотите слушать».
Я перечитала два раза. Не потому что непонятно, а потому что хотелось, чтобы кто-то вот так просто — на бумажке — сказал мне то, что я сама себе боялась сказать.
Звонок от адвоката
В половину девятого зазвонил телефон. Я чуть не уронила стакан с водой, потянувшись за ним. На экране — незнакомый номер, белгородский. Я ответила не сразу, сначала прислушалась к собственному дыханию, будто проверяла, хватит ли голоса.
— Алло?
— Доброе утро. Меня зовут Ирина Дмитриевна Гордеева. Мне передали ваш номер из суда — я адвокат, занимаюсь семейными делами. Мне позвонила секретарь суда и рассказала, что вчера в заседании…
Она говорила быстро, но чётко, без лишних слов. Я сразу представила женщину лет пятидесяти, в очках, с короткими ногтями и вечной папкой в руках. Бывают такие люди — от них исходит спокойная деловитость, и ты сразу веришь, что они знают, что делают.
— …я посмотрела фотографии вашего блокнота. Это неплохая база, но нам нужно больше. Вы вели записи систематически?
— Да. С марта. Каждый раз, когда плохо становилось. Давление, пульс, что ела, что пила, какой был сон.
— Хорошо. Это хорошо. А справки из больницы есть?
— Есть. Но они у Сергея. Он их забирал, говорил, что отнесёт к себе в кабинет, чтобы «не потерялись».
Ирина Дмитриевна на секунду замолчала. Я почти слышала, как она морщится.
— Ладно. Это решаемо. Мы запросим копии из поликлиники. А скажите, кто тот мужчина в форме, который оказал вам помощь?
— Лукас Спенсер. Он военный медик. Он просто был в зале, ждал своего дела.
— Просто был в зале, — повторила она, и в голосе скользнула нотка, которая мне не очень понравилась. — Хорошо. Мы с ним тоже поговорим, если он не против.
После звонка я долго сидела и смотрела в потолок. Потолок был старый, с трещиной, которая шла от угла к лампе, как будто кто-то провёл мелком и забыл стереть. Я думала о том, что адвокат — это хорошо. Это правильно. Но в глубине сидело что-то другое: страх, что Сергей успеет что-то сделать до того, как всё начнёт работать.
Он всегда успевал. Он всегда был на шаг впереди.
Сергей и Алина
В десять, как и обещал, пришёл Лукас. С ним был бумажный пакет, и оттуда пахло свежим хлебом.
— Тут недалеко пекарня. Я подумал, каша — это хорошо, но…
Я улыбнулась и взяла кусок. Хлеб был тёплый, с хрустящей коркой, и когда я его отломила, внутри оказался мягким, чуть желтоватым. Мы сидели и ели молча, и это было так странно — вот так, с человеком, которого знаю сутки, и при этом чувствую себя спокойнее, чем за последние полгода дома.
Потом я решилась.
— Лукас, можно спросить?
— Конечно.
— Что вы делали в суде? Со своим делом, я имею в виду.
Он дожевал, вытер руки о салфетку.
— Моё дело было до вашего. Мелкое — спор по жилью, наследство. Дядя оставил кварт
