Первая ночь
Я, если честно, до последнего думала, что он шутит. Ну, про ноги. Стояла посреди этой спальни, огромной, как половина нашей старой квартиры, и смотрела на Богдана. А он сидел в своём кресле у окна и не мигая глядел на меня. Ждал.
Я переспросила тихо:
— Что сделать?
— Вымой мне ноги, — повторил он. — Тёплой водой. В ванной есть таз. Полотенце возьми с полки, синее.
Я кивнула и пошла в ванную. Не потому, что покорная. А потому, что в голове гудело от усталости, от этого дурацкого платья, от шёпота гостей, от маминого плача в трубку, когда я позвонила ей уже из машины. Хотелось просто делать что-то руками. Не думать.
Ванная была холодная, плитка серая, блестящая. Я налила воду, проверила локтем — тёплая, не горячая. Взяла таз, полотенце, вернулась в спальню. Богдан уже пересел на край кровати. Ботинки с него, видимо, снял кто-то из прислуги, носки тоже. Я опустилась перед ним на колени, не поднимая глаз.
Его ступни были… ну, такие, как и всё остальное. Большие, отёкшие, с тёмными пятнами у щиколоток. Я осторожно взяла одну, опустила в воду. Он дёрнулся, будто не ожидал.
— Горячо? — спросила я.
— Нормально.
Я мыла молча. Проводила ладонью по коже, смывала воду, снова набирала. Он сидел надо мной, как гора, и я чувствовала на себе его дыхание. Тяжёлое, с хрипом. Пахло от него потом, лекарствами и ещё чем-то сладковатым, как от больного человека. Но мне не было противно. Мне было пусто. Так даже легче.
Потом я вытерла ему ноги полотенцем, аккуратно, между пальцами тоже. И спросила:
— Что-нибудь ещё?
Он долго смотрел на меня. Потом мотнул головой и сказал:
— Иди спать.
Я встала, отнесла таз в ванную, сняла платье прямо там, потому что застёжка сзади никак не поддавалась, пришлось выворачивать руку до хруста. Переоделась в какую-то мягкую домашнюю рубашку, которую оставила для меня его прислуга. На диване лежали подушка и одеяло, и этот диван был шире, чем вся моя кровать в родительском доме.
Я легла. Свет погасил он сам, с пульта. В темноте было слышно, как он ворочается, как скрипит кровать под его весом, как он долго дышит, с трудом, с перерывами.
Потом он вдруг сказал:
— Ты хоть плакала бы. Легче.
Я ответила:
— Не хочется.
— А чего хочется?
Я помолчала.
— Домой. Но это невозможно.
Он не ответил. Через какое-то время его дыхание выровнялось, стало глубже. Я лежала без сна ещё долго, смотрела в потолок, на тень от люстры, и слушала, как за окном, кажется, шумит трасса. Или ветер. Или это просто кровь в ушах.
Дом
Утром Богдан не вышел к завтраку. Мне сказали, что он плохо себя чувствует и будет в своём кабинете. Я поела одна, за длинным столом, который, наверное, видел больше людей, чем я за всю жизнь. Кофе был вкусный, но не радовал.
Днём я вышла в сад. Точнее, это не сад, а целый парк. Дорожки, живые изгороди, фонтан в дальней части. Я шла и думала, что если бы мне показали это место лет пять назад, я бы подумала, что попала в кино. А сейчас — будто декорация. Красиво, но чужое.
Возле кованых ворот меня догнал мужчина, наверное, из охраны. Спросил, не заблудилась ли я. Я сказала, что нет, просто гуляю. Он улыбнулся, но в глазах было такое… ну, как у надзирателя. Типа, гуляй, конечно, только вон туда не сворачивай.
Я вернулась в дом. В коридоре пахло полиролью и сдобой. Где-то хлопнула дверь. Дом жил своей жизнью, и меня в нём будто не было.
Вечером Богдан позвал меня в кабинет. Он сидел за столом, в халате, с чашкой какого-то отвара. Мне предложил сесть напротив.
— Твой отец, — начал он, — теперь думает, что я его простил. Что долг закрыт. А я, Елена, ничего не прощаю. Просто теперь он твой. Нет, не так. Ты моя. И это меняет всё.
Я сглотнула.
— Я не вещь.
— Все мы вещи, — сказал он. — Разница только в цене.
Я смотрела на его одутловатое лицо, на шрамы, которые при свете настольной лампы казались глубже, и вдруг спросила:
— А ты сам-то в это веришь?
Он не ответил. Отвернулся к окну, где уже темнело, и долго молчал. Потом сказал:
— Иди. Сегодня ноги не надо.
Я встала и пошла к двери. У порога обернулась. Он сидел, положив ладони на стол, и смотрел куда-то в одну точку. Кружка с отваром остывала. Мне вдруг захотелось что-то сказать, но я не знала, что.
— Спокойной ночи, — говорю.
Он чуть дёрнул головой, будто не ждал.
— Иди, — повторил тише.
Приезд отца
Отец позвонил через четыре дня. Точнее, сначала позвонила мама, плакала, просила прощения, говорила, что её не послушали, что она была против. Потом трубку вырвал отец.
— Ленка, — закричал он радостно, будто и не было той ночи, — как ты там? Осваиваешься?
— Нормально, — ответила я.
— А он что? Не обижает?
Я смотрела на свою руку, на колечко, которое Богдан надел мне в ЗАГСе, простое, но тяжёлое.
— Нет. Не обижает.
— Ну и славно! — он засмеялся. — А то я уж переживал. Думал, придумаешь глупостей. А ты у меня вон какая. Прямо в точку. Миллиардер! Понимаешь? Мил-ли-ар-дер!
У меня внутри что-то оборвалось. Я слушала его смех и понимала, что он не переживал. Он доволен. Ещё и гордится собой.
— Пап, — говорю, — я не хочу об этом говорить.
— Да ладно тебе! Ты теперь в шоколаде, Ленка! А я… я, может, тоже поднимусь. У тебя там связи будут, попросишь за меня перед зятем-то…
Я нажала отбой. Просто взяла и нажала. И ещё несколько минут сидела на кровати, сжимая телефон, пока он не зазвонил снова. Сбросила опять. Потом выключила звук и зашвырнула его под подушку.
Вечером Богдан застал меня на кухне. Я резала лимон и плакала, сама не заметила, как. Он въехал на своём кресле, долго смотрел, потом спросил:
— Кто тебя тронул?
Я вытерла щёки рукавом.
— Никто.
— Тогда почему слёзы?
— Лимон, — говорю. — Кислый.
Он хмыкнул, но не уехал. Подкатился ближе, взял с доски кружок лимона, положил в рот целиком, разжевал, даже не поморщившись.
— Я в тайге как-то ел черемшу с солью, — вдруг сказал он. — Думал, сдохну. А потом встретил медведя. И понял, что сдохну уже по-настоящему.
Я уставилась на него.
— Вы были в тайге?
— Был. Давно. До денег. До всего.
Он облизал пальцы и посмотрел на меня.
— Хочешь, расскажу?
И вот тут я впервые за всё время, что мы были вместе, села рядом с ним добровольно. Не потому что надо было. А потому что захотелось услышать, как такой человек выжил. Потому что это была реальная история из жизни, а не очередная проверка.
Богдан говорил недолго. Скупо. Про собаку, которая спасла его, про то, как они вдвоём шли к лагерю, про преданность животных, которой от людей не дождёшься. Я слушала, подперев щёку рукой, и впервые не чувствовала страха.
А потом он замолчал и добавил:
— Иди спать. Завтра у нас разговор.
— О чём?
— О тебе. И о том, что ты скрываешь.
Я замерла. Лимон на столе так и лежал, порезанный, пах на всю кухню.
Разговор в кабинете
Утром я проснулась рано. За окном было серое небо, и где-то далеко гремело — то ли гроза, то ли самолёты. Я лежала под одеялом и смотрела на потолок, на эту дурацкую лепнину, и всё повторяла в голове: «О том, что ты скрываешь».
Что он знает? Откуда? Может, кто-то из прислуги доложил, что я вечером ходила к воротам. Или отец проболтался лишнего. А может, Богдан просто играет. Наводит тень на плетень. Он это умеет, я уже поняла.
За завтраком его опять не было. Кофе мне принесла та же женщина, что и вчера. Звали её Нина Ивановна, но я её так и не называла никак. Просто кивала и говорила «спасибо». Она ставила тарелку с омлетом и смотрела на меня с жалостью. Ну, вот как на кошку под дождём.
Я спросила:
— Где Богдан?
— У себя, — ответила она шёпотом. — Сказал, чтобы вы зашли к нему после десяти.
— Уже можно?
— Можно.
Я вытерла рот салфеткой, встала и пошла. Ноги тяжёлые, будто к полу прилипали. В коридоре было прохладно, пахло кожей и пылью от ковров. Я шла и уговаривала себя: ну, что он может сделать? Накричать? Выгнать? Ударить?
Нет. Богдан не из тех, кто орёт. Он давит. Смотрит. Молчит.
В кабинете он сидел у окна, не за столом. В руке — стакан с водой. На лице — усталость. Под глазами мешки, веки припухшие. Казалось, он не спал всю ночь.
Я вошла тихо, остановилась у двери, как провинившаяся школьница.
— Садись, — сказал он.
Я села на диван, напротив него. Тишина висела долго. Он смотрел не на меня, а куда-то на подоконник, на капли дождя, которые начали стучать по стеклу.
Потом заговорил:
— У тебя был мужчина. До меня.
Я не знала, как реагировать. Внутри похолодело.
— Ну, был, — говорю. — Мне двадцать восемь. Вам это важно?
— Мне важно, что он снова ищет тебя.
Я замерла. В ушах — только дождь. Стучит всё сильнее.
— Что?
— Вчера твой телефон звонил. Ты его под подушку засунула. Я не лазил, не думай. Просто слышал. И я знаю, что он тебе писал ещё до свадьбы. И после.
Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.
— Кто он? — спросил Богдан.
— Никто. Старый знакомый.
— Врёшь.
Я вскинула глаза. Он смотрел на меня тяжело, но без злости. Как будто хотел не наказать, а докопаться до правды.
— Его зовут Влад, — сказала я, сглатывая. — Мы учились вместе. Потом разошлись. Сейчас он узнал про свадьбу и пишет всякую чушь.
— Что за чушь?
— Что вытащит меня. Что приедет. Что вы не имеете права.
Богдан усмехнулся, но так, что у меня мурашки по рукам.
— Защитник, значит.
Я ничего не ответила.
Он поставил стакан на подоконник, чуть плеснул водой себе на пальцы, вытер о халат.
— Елена, я тебя не держу.
Я открыла рот и закрыла. Не знала, что сказать.
— Правда. Дверь открыта. Можешь уйти. Вернуть отцу долг мне всё равно нечем, но это уже его вопрос.
Он развернул кресло ко мне и посмотрел прямо.
— Но если останешься, то будь честной. Мне не нужна жена, которая боится меня и прячет телефон.
Я сидела, сжав ладони между коленями. В висках стучало. Потом спросила:
— А вы мне честность обещаете?
Он прищурился.
— В чём?
— Во всём. Почему вы вообще на мне женились? Только из-за отца? Или из-за того, что я тогда платок вам подала?
Он долго молчал. Дождь перестал. За окном посветлело, и на полу появились светлые полосы от окна.
— Из-за платка, — сказал он.
Я не поняла.
— Что?
— На свадьбе. Ты вытерла мне лицо. И спросила, не нужно ли воды. Ты была первая, кто сделал это без брезгливости. Даже моя сиделка морщится, когда меня видит. А ты… ты подошла и спросила.
Он замолчал, будто сам удивился своим словам.
— Я подумал: если такая женщина сможет ко мне привыкнуть, то я её не обижу.
Я смотрела на него и видела не миллиардера, не «свинью», не чудовище из сплетен. Сидел усталый, больной мужик, который, может, первый раз в жизни сказал что-то настоящее.
Я встала, подошла к нему, взяла его руку. Она была горячая и влажная. Он не отдернул.
— Я не сбегу, — говорю. — Если вы не будете играть со мной. Я устала от игр.
Он сжал мою ладонь, чуть, будто пробовал.
— Тогда начнём сначала, — говорит. — Без слуг. Без проверок. Без «вы».
Я кивнула.
— Только мне надо сказать кое-что. Про Влада. Он не просто старый знакомый.
Богдан нахмурился.
— Он мне угрожал.
— Когда?
— Вчера. В сообщениях. Писал, что если я не уйду от тебя, то он сам приедет и «решит вопрос». И ещё…
Я достала из кармана халата телефон, который забрала из-под подушки перед уходом. Открыла переписку и протянула ему.
— Вот. Читай.
Богдан взял телефон, долго вглядывался в экран, листал. Потом вернул.
— Я с ним разберусь, — говорит.
— Нет. Не надо.
— Почему?
— Потому что я хочу сама. Влад — моя ошибка. Я впустила его в свою жизнь, я и выставлю.
Он посмотрел на меня внимательно, потом кивнул.
— Хорошо. Но если он перейдёт черту — я вмешаюсь.
Я согласилась.
Влад
Через три дня он позвонил с незнакомого номера. Я как раз стояла на кухне, резала огурцы в салат. Нина Ивановна мыла посуду и что-то напевала. Я взяла трубку.
— Ленка, — голос у него был хриплый, злой. — Ты серьёзно? Ты правда с этим уродом?
— Влад, я не хочу с тобой говорить.
— А придётся. Я приеду. Не к тебе, так к нему. Думаешь, он бессмертный? Думаешь, деньги спасут?
Я выключила воду, хотя это Нина Ивановна мыла, не я. Вышла в коридор.
— Ты угрожаешь, — говорю тихо. — Ты хоть понимаешь, что я могу это записать?
— Пиши. Плевать. Я тебя вытащу, слышишь? Даже если за шиворот.
И сбросил.
Я постояла, глядя на экран. Потом вернулась на кухню. Огурцы лежали на доске, нож рядом. Нина Ивановна посмотрела на меня искоса, но ничего не сказала. Только выключила воду и вытерла руки.
Вечером я пришла к Богдану в спальню. Он сидел на кровати, смотрел телевизор, звук был почти выключен. Я села рядом, прямо на край.
— Влад звонил. Говорит, приедет.
Богдан перевёл взгляд с экрана на меня.
— Когда?
— Не знаю. Скоро.
Он кивнул и потянулся за телефоном.
— Не звони никому, — попросила я.
— Я не собираюсь. Хочу показать тебе кое-что.
Он открыл на телефоне какую-то папку, повернул экран ко мне. Там были документы, скриншоты, какие-то переписки.
— Это всё на твоего Влада. Долги, микрозаймы, угрозы бывшей жене. Он сидел, Елена. Два года условно.
Я смотрела на экран, и внутри всё сжималось. Я не знала и половины.
— Откуда у тебя это?
— Собрал. После того как узнал, что он тебе пишет.
Он выключил телефон и положил на тумбочку.
— Ты можешь решить сама. Но если он сюда приедет, я не буду сидеть сложа руки. И это не угроза. Это предупреждение.
Я смотрела на него и понимала: он прав. Но и меня он не знал до конца. Потому что был у меня один план. Такой, о каком не рассказывают ни мужу, ни адвокату.
Я встала с кровати и подошла к окну. На улице опять собирался дождь. Я подумала: вот уж точно, выживание в лесу и встреча с медведем — это не про тайгу. Это про людей. Про тех, кто приходит из прошлого и не хочет уходить.
— Я поговорю с ним, — сказала я. — Последний раз. И если не поймёт — тогда делай что хочешь.
Богдан кивнул.
— Только не одна.
— Почему?
— Потому что он бывший уголовник. И потому что ты моя жена.
Я усмехнулась, но спорить не стала.
Всё уже закрутилось. И остановить это было нельзя.
