Это была реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Я сама до сих пор иногда прокручиваю её в голове, особенно по ночам, когда не спится.
Когда он протянул мне Юру, у меня внутри всё оборвалось. Ребёнок был лёгкий, слишком лёгкий для трёх-четырёх месяцев. Пелёнка сбилась, щёчки красные, губы сухие. Он уже не кричал, а только хрипел, как будто силы закончились. Я прижала его к себе и просто пошла на своё место. Охранник хотел что-то сказать, но Роман коротко мотнул головой, и тот заткнулся.
Свою дочку я укачивала в переноске. Алиса спала, на удивление, несмотря на весь этот гвалт. Я села в угол, прикрылась своей лёгкой кофтой и расстегнула блузку. Руки тряслись, как у алкоголички со стажем. Юра сначала не понял, отворачивался, а потом вдруг ухватился, как будто за жизнь цеплялся.
И затих.
В вагоне стало слышно, как колёса стучат. Я сидела и смотрела на этого чужого младенца. Он ел жадно, захлёбывался, причмокивал. Маленькие кулачки сжимались и разжимались. А я чувствовала, как молоко приливает, — это всегда такая тянущая боль, если честно. Странно, но в этот момент я перестала бояться. Просто сидела и кормила голодного ребёнка.
Через пару минут рядом присел Роман. Он не лез, не мешал. Просто смотрел, как его сын ест. Взгляд у него был тяжёлый, собачий какой-то. Смотрит и не моргает.
— Где ваша дочь? — спросил он тихо.
Я кивнула на переноску:
— Спит.
— Сколько ей?
— Семь месяцев.
Он помолчал, потёр лицо ладонями. Потом снова посмотрел на Юру.
— Они с роддома на смеси. С рождения что-то не то с пищеварением. Врачи подбирали питание, но то запоры, то аллергия, то рвота фонтаном. Сейчас едем на консультацию в столицу. Думал, что обойдёмся на время дороги, но…
Он не договорил.
— Я не знал, что они так кричат, — сказал он вдруг хрипло. — Честно. Мне казалось, что можно договориться с ребёнком. Что бутылочку сунет — и всё.
Я чуть не улыбнулась. Но сдержалась, потому что он действительно выглядел как человек, который впервые в жизни понял, что не всё решается деньгами.
— Юру покормили, — сказала я. — А двое других?
Роман нахмурился.
— Что с ними?
— Они тоже голодные. В коляске.
Он снова потёр лицо. Потом встал, подошёл к купе и через минуту вернулся с вторым ребёнком на руках. За ним помощник тащил третьего, тот уже не плакал, просто смотрел по сторонам, как совёнок.
Мы разместились в конце вагона. Я сидела у окна, рядом с дочкой. Пассажиры делали вид, что читают или спят, но я затылком чувствовала их любопытство. Женщина с жемчужными серьгами даже привстала, чтобы лучше видеть.
Короче, я по очереди покормила всех троих. Это заняло, наверное, минут сорок. Сначала Юра, потом Олег, потом маленький Степа. Олег оказался самым тихим, а Степа — самым голодным. Он съел больше всех и уснул прямо у меня на руках, не выпуская сосок. Я аккуратно отняла его, переложила на плечо и подержала столбиком, пока он не срыгнул.
Роман всё это время сидел рядом и не вмешивался. Только пару раз поправлял пелёнки и что-то коротко говорил помощнику. Тот отходил, возвращался, снова уходил. Достал из сумки бутылки с водой, предложил мне. Я попросила тёплый чай. Помощник моргнул так, будто я попросила шампанского, но потом всё же принёс. Чай был в пластиковом стакане и уже остывший, но я не жаловалась.
Когда все трое уснули, в вагоне наступила тишина. Только стучали колёса.
Роман долго молчал. Потом сказал:
— Как вас отблагодарить?
Я отпила холодный чай.
— Никак.
— Это несерьёзно.
— Это нормально. Любая мать так бы сделала.
Он криво усмехнулся.
— Поверьте, не любая. Особенно в вашем положении.
Я ничего не ответила. Потому что в тот момент у меня вдруг накатила усталость. Такая, что хоть ложись на пол. Всё-таки перелёт, переезд, Алиса капризничала всю ночь, а тут ещё трое чужих младенцев на руках. Я откинулась на спинку и прикрыла глаза.
Роман, видимо, заметил.
— Вы можете поспать. Я прослежу за детьми.
Я открыла глаза и посмотрела на него. Он сидел напротив, положив ладони на колени. Белая рубашка, дорогие часы, лёгкая щетина. Взгляд уставший, но уже не такой затравленный, как полчаса назад.
— Вам самому надо отдохнуть, — сказала я.
— Я не сплю в дороге. Вообще.
— Тогда сходите за тёплой водой. Мне нужно развести смесь для своей дочки.
Он поднялся, не задавая вопросов. Вернулся через пять минут с термосом, который у кого-то выкупил или конфисковал. Поставил передо мной на столик. Термос был старый, обшарпанный, с наклейкой «Лыжи 2016». Я налила воду в бутылочку, развела смесь, проверила на запястье. Роман смотрел на это, как на фокус.
— И всё? — спросил он.
— Что всё?
— Просто наливаете и кормите?
— Ну да. Навык приходит с практикой.
Алиса проснулась как по будильнику. Завозилась в переноске, захныкала. Я вынула её, посадила к себе на колени, дала бутылочку. Она сразу взялась за неё обеими ручками и затихла. Роман наблюдал за этим с таким же выражением, с каким я смотрела, наверное, на его троих.
— Ваша дочь спокойная? — спросил он.
— Обычная. Просто сейчас не голодная.
Он помолчал, потом кивнул:
— Значит, я просто не умею распознавать.
— Может быть. Но это не значит, что вы плохой отец.
Он вздохнул, откинулся на спинку и закрыл глаза. Помощник в этот момент появился снова, что-то прошептал ему на ухо. Роман не открыл глаз, только коротко бросил:
— Передай, что я задержусь. Встречу перенесли.
— Но Кинкейд…
— Я сказал.
Помощник исчез.
Я поменяла позу, положила Алису на плечо. Мы ехали вдоль лесистой полосы, за окном мелькали тёмные ели. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что вот она, моя жизнь: ехала на юг с одной дочерью, а теперь сижу в поезде с тремя чужими младенцами и человеком, о котором лучше не говорить лишний раз. Хотя куда уж дальше.
— Скажите, — подал голос Роман, не открывая глаз, — а что вас заставило встать?
Я не сразу ответила. Потому что сама не знала. Услышала тот надломленный плач, вспомнила, как Алиса голодала в первые дни после роддома, как у меня молоко пришло поздно, как я плакала ночами. И пошла.
— Не знаю, — сказала я честно. — Просто так бывает.
— Бывает, — повторил он тихо. — Редко, но бывает.
Поезд тряхнуло. Алиса уснула. Младенцы в коляске дышали ровно. Юра во сне причмокивал губами. И только где-то в другом конце вагона женщина с жемчужными серьгами раздражённо шептала проводнице, что в первом классе не место посторонним.
Через некоторое время Роман выпрямился, посмотрел на меня серьёзно:
— Где вы выходите?
— Через три остановки. Маленький посёлок на границе с заповедником.
Он прищурился:
— Заповедник? Это же лес, горы. Куда вы одна с ребёнком?
— К матери. Она живёт в доме на краю посёлка.
Роман снова задумался. Потом тихо сказал:
— Вам сейчас небезопасно быть одной. Не из-за меня. Но рядом с такими, как я, людьми появляются другие люди, у которых память длинная.
Я не поняла, серьёзно он или пугает. А он продолжил:
— Если предложу сопровождение — не отказывайтесь.
Я перевела взгляд на Алису. Маленькая, тёплая, сопит мне в шею. Затем посмотрела на его сыновей. Три крошечных пацана, которым, может, только и не хватало, чтобы их покормили по-человечески.
— Хорошо, — сказала я. — Только без шума. Мне не нужны охранники у калитки.
Роман хмыкнул:
— Это я устрою.
За окном уже вечерело. Поезд проезжал мимо густого елового леса, деревья стояли стеной, как в сказке, только недоброй. Я вспомнила, как мать рассказывала про встречу с медведем у старого кордона. Тогда её спасла овчарка — просто встала между ней и зверем и не ушла, пока медведь не отступил. Про преданность животных мать всегда говорила с особым чувством. Говорила, что не каждый человек способен так.
Я смотрела в окно и думала о своём. О том, что внизу, под полом вагона, под колёсами, остаётся вся моя прошлая жизнь: съёмная квартира, долги по ЖКХ, отец Алисы, который пропал, узнав о беременности. Впереди — лес, мать и деревянный дом без отопления. И почему-то от этого не было ни страха, ни тоски. Только усталость.
Роман встал, подошёл к окну, зачем-то посмотрел на лес, потом обернулся:
— Я никогда не загадываю. Но в долгу не остаюсь.
— Я уже сказала — ничего не нужно.
— Это вы так думаете. — Он посмотрел на Алису. — Но ваша дочь может быть другого мнения.
Я не стала спорить. Просто переложила её в переноску и прикрыла пелёнкой. Роман снова сел напротив. Мы ехали молча, а в вагоне уже пахло чем-то с кухни, кажется, курицей с рисом.
Потом было ещё много всего. Я сошла на своей станции, Роман со своими людьми и тремя малышами стоял на перроне, пока мой автобус не скрылся за поворотом. Я не оборачивалась. Только прижимала Алису к себе. Вечер был тёплый, пахло хвоей и пылью.
До посёлка я добралась уже затемно. Автобус высадил меня на остановке у старого гастронома, рядом с которым стоял единственный фонарь на всю округу. Он гудел, мигал и привлекал мошкару. Я постояла пару минут, соображая, куда идти. Сумку с вещами перекинула через плечо, переноску с Алисой прижала к груди. Всё-таки набрала в дорогу, как будто на месяц еду, а не на пару недель. Дура.
Мать жила на другом конце посёлка, сразу за разбитым мостом через речушку. Дорога туда шла мимо покосившихся заборов, вдоль огородов, где уже поспела смородина. Пахло крапивой, костром и парным молоком. Где-то брехала собака. Идти было минут двадцать, но с ребёнком и сумкой получалось дольше.
Когда я наконец открыла калитку, мать уже стояла на крыльце. Будто почувствовала. Сухонькая, в старом халате, с полотенцем на плече. Увидела меня — всплеснула руками, заохала, потащила в дом.
— Господи, Гришка, чего ж ты не позвонила? Я бы встретила. Ты ж с ребёнком!
— Телефон разрядился ещё в поезде.
— А дозвониться с вокзала нельзя было?
— Ты знаешь, где тот вокзал? Это шутка, а не вокзал.
Она засмеялась, но как-то нервно. Забрала у меня Алису, начала причитать, что внучка подросла, а я похудела так, что скоро просвечивать начнёт.
— Есть будешь? — спросила она.
— Нет.
— Поешь. У меня щи с утра стоят, сметана домашняя.
— Мам, я устала. Давай завтра.
Она не стала спорить. Постелила мне в маленькой комнате, той самой, где я жила до восемнадцати лет. Стены всё те же, за обоями с цветочками прятались мои старые плакаты. У окна — колченогий стол, на нём стопка моих детских книжек и керосинка. Электричество тут иногда отключали, поэтому мать всегда держала под рукой и свечи, и керосин.
Алиса уснула сразу. А я лежала и смотрела в тёмный потолок. Вспоминала лицо Романа, как он передавал мне Юру. Как стоял на перроне, когда автобус трогался. Я ведь даже не попрощалась нормально. Просто кивнула, как дура, и уехала. Но, честно сказать, хотелось просто выдохнуть и перестать быть втянутой в чью-то чужую жизнь.
Ночью я встала покормить Алису. Потом снова легла. Снился мне поезд, гул колёс, и чей-то детский плач, который никак не заканчивался. Я проснулась в пять утра от крика петуха и лежала, приходя в себя.
Утром мать налила мне чаю с мятой и поставила на стол творог со сметаной. Я ела молча, глядя в окно. За окном гулял туман, куры бродили по двору, соседка Тамара что-то гремела вёдрами.
— Ну, рассказывай, — сказала мать.
— Что рассказывать?
— Как доехала.
Я отломила хлеб.
— Нормально. В поезде познакомилась с одним человеком.
— С каким?
— С попутчиком. У него трое младенцев. Мальчики. Трёх месяцев, кажется. Ехали в столицу на консультацию.
Мать поджала губы.
— И чего?
— Ничего. Покормила их грудью.
Мать поставила чашку на стол. Повисла пауза.
— Покормила чужих детей? Прямо в поезде?
— Ну да. Они смесь не брали, кричали. А у меня молоко.
Она потерла лоб.
— Гриша, я, конечно, всё понимаю. Но как ты могла? Чужие дети, чужой мужик в первом классе. А если бы у него что-то не то было? А если бы заразный? Ты о своём ребёнке подумала?
— Мам.
— Что — мам? Ты хоть знаешь, кто он такой?
Я молчала. Мать сверлила меня взглядом, потом выдохнула, потянулась за сигаретой. Курила она по старой привычке только на кухне, у форточки.
— Не знаю, кто он, — соврала я. — Обычный бизнесмен. Ехал с охраной.
— С охраной? — она ухмыльнулась. — Ещё лучше.
— Он не просил. Я сама встала и подошла.
Мать затянулась и выпустила дым в приоткрытое окно.
— Ладно, дело твоё. Только вот что я тебе скажу: не суйся ты в такие истории. Ты у меня всегда была слишком мягкая. Всю жизнь тебя это подводит.
Я не спорила. Просто доела творог и пошла укладывать Алису в коляску. Старую, ещё мою, с тканевым верхом и скрипучими колёсами. Мать откопала её в сарае и вымыла, как могла.
Днём я решила прогуляться. Посёлок у нас маленький, все друг друга знают, но за столько лет я мало кого помнила. Изменилось немногое: тот же магазин, тот же колодец на углу, та же остановка, только заборы покосились сильнее, а дорогу местами разбило лесовозами.
Алиса глазела по сторонам, крутила головой. Я шла вдоль леса и думала, что надо бы постирать вещи, пока есть вода. У матери колонка во дворе, летом вода шла нормально, но с перебоями. Вечером нужно было позвонить по телефону, хотя связь в посёлке ловила только возле магазина.
У поворота на старую пожарную станцию мне навстречу вышла женщина с козой. Я поздоровалась по привычке. Она глянула на меня пристально, потом кивнула:
— Ты, что ли, Гришка? Дочка Веры?
— Она самая.
— Вернулась?
— На лето.
— С ребёночком?
— С дочкой.
— Ну, дай бог.
Женщина пошла дальше, а коза уставилась на меня жёлтыми злыми глазами. Я почему-то ускорила шаг.
После обеда я развесила пелёнки во дворе, пока Алиса спала в теньке под яблоней. Мать возилась на огороде. Жара стояла такая, что даже мухи обленились.
— Помнишь дядьку Мишу? — крикнула мать с грядки.
— Это который на тракторе?
— Нет, это Василий. Миша тот, что жил на отшибе, у старого кордона.
— Смутно.
— Он в прошлом году пропал. Пошёл за грибами и не вернулся. Искали с собаками. Не нашли ни тела, ни следов. Только ведро брошенное на тропе.
— Медведь?
— Кто ж знает. Может, медведь, может, ещё кто. У нас тут тихо, но лес с каждым годом всё ближе подходит. Дичь наглеет. В прошлом месяце к соседям через дорогу заходил молодой медведь, утащил курицу вместе с корытом.
Мне стало не по себе. Я машинально глянула в сторону леса. Он стоял тёмной стеной сразу за покосившимся забором. Высоченные ели, подлесок, тишина. Даже птиц не слышно.
— А вы как тут одна? — спросила я.
— Привыкла.
— Могла бы переехать в город.
— А кому я в городе нужна? Тут хоть дело какое-то. Куры, коза, огород. А в городе — только телевизор и больница под боком.
Я не стала развивать тему. Просто взяла таз с водой и пошла полоскать Алискины ползунки. Мать выпрямилась, посмотрела на меня из-под ладони:
— Ты надолго?
— Не знаю. Месяц, два.
— А дальше куда?
— Не решила.
Мать хмыкнула и отвернулась. Этот разговор, видимо, предстоял ещё не раз.
Вечером я пошла к магазину — позвонить, проверить, может, кто по работе объявился. Работы, правда, у меня не было. Подработка в одном издательском центре закончилась ещё до декрета. В магазине пахло хлебом и дешёвым мылом. Я купила пачку соли и спички, позвонила бывшей коллеге. Та не взяла трубку.
Уже на обратном пути, у моста, я заметила машину. Чёрный внедорожник, тонированный, стоял на обочине метрах в двухстах. Мотор не работал. Внутри, кажется, кто-то был. Я ускорила шаг, стараясь не оборачиваться.
И тут у меня в сумке завибрировал телефон. Номер незнакомый. Я подняла трубку.
— Григория? — голос женский, ровный, без интонаций.
— Да.
— Вас беспокоит помощница Романа Вальчука. Он просил передать, что вы можете не волноваться. За посёлком приглядывают. Но в лес одна не ходите.
Я остановилась. Связь шипела. Где-то под мостом громко квакали лягушки.
— Что это значит? — спросила я.
— Просто не ходите. Там сейчас неспокойно.
Телефон отключился. Я стояла посреди дороги, смотрела на чёрную машину и понимала, что спокойного лета не получится.
