Андрей вышел следом.
Не то чтобы он планировал. Просто ноги пошли. Ботинки девочки шлёпали по мокрому снегу, и он слышал этот звук метров за двадцать — влажный, чавкающий. Она не оборачивалась. Два пакета перевешивались, то один, то другой, но она переступала через лужи и слякоть и шла, шла, шла.
Он-то знал, что делать не надо. Что полезть — это чужое. Что у каждого своя яма и чужую не вытащишь. Но ноги шли.
Люся свернула на Подгорную, потом мимо заброшенной автобусной остановки с выбитым стеклом, потом в переулок, где асфальт давно кончился и начался раскисший грунт. Дома тут были старые — хрущёвки, частный сектор, какие-то пристройки, сарайчики. Стены облупленные, водосточные трубы проржавели насквозь.
Девочка остановилась у одноэтажного дома с покосившимся забором. Калитка была приоткрыта — верёвка, которая когда-то служила запором, просто болталась на столбе.
Андрей замедлил шаг. Остановился за углом, прикурил. Курить он бросил четыре месяца назад, но пачка всё ещё лежала в кармане куртки — так, на всякий. Сейчас как раз был тот случай.
Дым был горький и влажный. Мартовский воздух пах землёй и чем-то ещё, химическим, медицинским. Андрею не понравился этот запах, но он не сразу понял почему.
Люся толкнула дверь и вошла. Он слышал, как она сказала что-то тихо, кому-то. Потом тонкий детский голос — младший брат, наверное. Потом ещё один.
Он подождал минут пять. Потом ещё пять.
Потом всё-таки позвонил.
Кто открыл дверь
Дверь открыла не Люся.
Мужчина. Худой, небритый, в застиранной тёмной футболке и спортивных штанах. Лет сорока пяти, хотя мог быть и тридцати — по таким всегда сложно. Скулы обтянуты, под глазами тёмные круги, мочка левого уха надорвана, как будто за неё дёргали. Он смотрел на Андрея из-за приоткрытой двери и молчал.
— Я… — Андрей замялся. — Я из магазина. Люся забыла…
— Она ничего не забыла, — сказал мужчина. Голос низкий, хриплый, как у человека, который не разговаривал вслух несколько дней.
— Я просто хотел убедиться, что всё в порядке.
Мужчина окинул его взглядом. Сверху вниз. Медленно. Как сканер.
— Всё в порядке.
Он закрыл дверь.
Андрей стоял на крыльце. От ступеней тянуло холодом, двор заросший, под ногами чёрный лёд. Окно слева было занавешено старым одеялом, поверх которого кто-то приколол полиэтилен — от сквозняка, наверное. За занавеской мелькнул силуэт — детская голова, потом ещё одна. Потом Люся приоткрыла занавеску, увидела Андрея и закрыла снова.
Он уже развернулся, чтобы уйти, когда услышал.
— Постойте.
Люся вышла. Она скинула ботинки на пороге — видно, в доме было теплее, но ненамного — и подошла босиком по ледяным доскам.
— Вы зря пришли, — сказала она шёпотом. — Он не любит.
— Кто — «он»?
— Дядя Витя. Он не… Он у мамы живёт. Сначала помогал, а потом… — она запнулась. — Просто не приходите, хорошо? Нам нормально. Я справлюсь.
— Люся, сколько тебе лет?
— Двенадцать в апреле.
Андрей потёр лоб. Голова опять разболелась. Таблетки так и лежали в кармане, непринятые.
— Твоя мама… Ты говорила, она не встаёт.
— Она болеет, — быстро сказала Люся. — Просто болеет. Лежит.
— А «дядя Витя»?
— Он за ней следит. Ну… присматривает.
В тонком голосе ничего не дрогнуло, но она сжала пальцы так, что костяшки побелели. Андрей видел эти руки. Маленькие, с обломанными ногтями и ссадиной на костяшке среднего пальца левой.
— Люся, я не уйду, пока не увижу твою маму.
— Нет.
— Ещё как да.
Девочка замолчала. Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде было что-то, что Андрей узнал не сразу. Не страх. Скорее — привычка к страху. К запаху, к тишине, к тому, что взрослый мужчина рядом — это не защита, а что-то другое. Что-то, чему она уже не знала названия, потому что названия стираются, когда так живёшь достаточно долго.
Кухня
Дядя Витя сидел на кухне, когда Андрей всё-таки вошёл.
Люся не смогла его остановить. Она просто шла рядом и молчала, и в этом молчании было столько всего, что хватило бы на три жизни.
Кухня была маленькая, тёмная. Окно затянуто плёнкой, лампочка голая, без абажура. На столе — пустая бутылка водки, гранёный стакан, тарелка с подсохшим хлебом. Плитка на полу треснула, в углу под столом — картонная коробка с банками и пакетами, те самые, что Андрей купил. Люся явно не успела их убрать.
Дядя Витя сидел на табуретке и курил, хотя в доме были дети. Пепел падал прямо на стол. Он даже не повернулся, когда скрипнула дверь.
— Я же сказал — всё в порядке, — проговорил он, не глядя.
— Я посмотрю на маму Люси, — сказал Андрей ровно.
Теперь мужчина обернулся. Медленно.
— Ты кто такой?
— Андрей Мельник. Я живу на Челюскинцев, номер четырнадцать. Могу паспорт показать.
— Мне плевать, где ты живёшь.
— Тогда мне не плевать, что ты тут делаешь.
Повисла пауза. Дядя Витя затушил сигарету о стол. Прямо по столешнице. Остался чёрный круг.
— Дядя Витя, — тонким голосом сказала Люся откуда-то сзади, — он из магазина. Он нам продукты купил.
— Мне это известно. Слышал, как ты колотила банками на кухне.
Дверь из коридора открылась. Оттуда вышли двое мальчишек — один лет шести, другой совсем маленький, года три. Младший сосал палец и смотрел на Андрея круглыми глазами. У обоих была одна и та же тёмно-русая вьющаяся шерсть на голове и одна и та же серость под глазами.
Старший подошёл к Люсе и взял её за рукав.
— Люс, он кто?
— Это… — Люся запнулась. — Это знакомый. Всё хорошо.
— Я хочу к маме, — сказал младший.
— Позже, — ответила Люся.
— Я сейчас к маме хочу.
— Я сказала — позже.
Мальчик заплакал. Не громко, а тонко и натужно, как будто знал, что плакать громко нельзя. Андрея передёрнуло.
Дядя Витя встал.
— Ну всё. Хватит. Ты своё дело сделал, продукты привёз. Иди.
Он был выше Андрея сантиметров на пять и шире в плечах. Не жирный — жилистый, жилистый и какой-то обветренный, как будто жизнь его не берегла и он давно перестала его беречь.
Андрей не сдвинулся.
— Я пойду, — сказал он, — когда увижу женщину, которая лежит в этом доме.
Лицо дяди Вити изменилось. Едва заметно. Как камень, по которому прошлась вода — вроде бы тот же, но что-то сместилось.
— Ты мент?
— Я плотник, — ответил Андрей.
— Тогда не лезь.
— Дядя Витя, — тихо сказала Люся. — Пусть…
— Заткнись.
Он не крикнул. Сказал тихо, почти шёпотом. Но Люся замолчала мгновенно. Мальчишки тоже.
Андрей шагнул в коридор.
Комната
Дверь в дальнюю комнату была прикрыта не до конца — щель в палец толщиной. Андрей толкнул её локтем.
В комнате пахло так, что он сразу остановился. Не грязью, не запустением — лекарствами. Резкий, сладковатый запах, как в поликлинике после перевязочной, только сильнее и гуще. Спирт, что-то ещё, какая-то химия.
На кровати лежала женщина.
Андрей не сразу её узнал.
Марина Кравчук. Марина Лебедева, в девичестве. Та самая Марина, с которой он в одном классе учился, с седьмого по девятый, в школе номер двадцать два на Сумской. Которая сидела за три парты впереди и носила в школу пирожки с капустой, которыми угощала весь класс. Которая на выпускном сказала, что будет учиться на медсестру, и стала. Которая вышла замуж, родила Люсю, потом ещё двоих, и муж у неё погиб на стройке — Андрей слышал, давно, мимоходом, от знакомых.
Она лежала на боку, под серым одеялом, и не шевелилась. Лицо было жёлтое, худое, с ввалившимися щеками. На тумбочке — шприцы, ампулы, вата, какой-то раствор в бутылке из-под минералки.
Андрей стоял в дверях и не дышал.
— Это что? — спросил он. — Что это?
Дядя Витя стоял за его спиной.
— Это не твоё дело.
— Это Марина Лебедева, — сказал Андрей. — Я её знаю. Что с ней?
— Она болеет.
— Чем «болеет»? Что за шприцы?
— Лекарства. По назначению.
— От кого назначение?
— От врача. Ты что, думаешь, я сам ей колю?
Андрей обернулся. Дядя Витя стоял, скрестив руки на груди. Выражение лица было ровное, почти спокойное, но в глазах что-то дёргалось — не страх, нет. Скорее, расчёт. Как у человека, который привык выкручиваться и всегда имеет запасной вариант.
Андрей ничего не сказал. Вышел из комнаты, прошёл через кухню, мимо Люси, которая стояла у стены и держала младшего брата за руку, мимо старшего, который присел на корточки в углу и молча смотрел в пол, и вышел на улицу.
На крыльце было холодно. Мокрый снег с мокрым небом. Он стоял и дышал.
Потом достал телефон и набрал номер.
— Алё, — сказал он. — Это Мельник. Андрей Мельник. Мне нужна помощь. Не мне — одной знакомой. Вернее, не знакомой. Вернее…
Он запнулся, выругался, потёр лицо ладонью.
— Короче, это реальная история из жизни, не по телевизору. Там женщина лежит, детям нечего есть, и при ней какой-то мужик, который явно не врач. Мне надо разобраться, что делать. Можешь подсказать, куда звонить?
На том конце помолчали. Потом сказали:
— Андрей, ты где?
— Подгорная, дом двенадцать. Частный сектор.
— Не уезжай. Я буду через двадцать минут.
Андрей убрал телефон и сел на холодную ступеньку. Из-за двери не было слышно ни звука. Как будто в доме все одновременно замолчали и ждали — каждый своего.
ПОЛИЦИЯ
Через двадцать минут приехал не тот, кого Андрей ждал.
Сергей Ломов — одноклассник, не Андрей. Андрей звонил Сергею. Но Сергей был не один. Из его «Лады» вышел ещё один мужик — коренастый, стриженый, в камуфляжной куртке. Андрей не сразу его узнал, а когда узнал, прямо на крыльце присел на ступеньку.
— Лёх, ты чего…
— Серёга мне набрал, — сказал Алексей Дроздов. — Я в районе был, по работе. Привет, Мельник.
Дроздов. Милиционер. Точнее, уже полицейский — лет десять как. В школе был тихий, незаметный, сидел на последней парте и рисовал танки в тетрадке. Потом пошёл по линии, дослужился до капитана, перевёлся в районный отдел. Андрей видел его последний раз лет восемь назад, на похоронах у общего знакомого.
— Ты что, с работы приехал? — спросил Андрей.
— Нет, просто мимо проезжал, — Дроздов не улыбнулся. — Рассказывай.
Андрей рассказал. Коротко, без лишнего. Про магазин, про Люсю, про банки сухого молока, про дом, про дядю Витю, про шприцы на тумбочке, про Марину, которая лежит жёлтая и не встаёт.
Дроздов слушал молча. Только один раз перебил:
— Сколько ампул видел?
— Не считал. Несколько. И бутылка какая-то, из-под минералки.
— С этикеткой?
— Не разглядел. Темно было.
Дроздов кивнул и набрал номер.
— Подгорная, двенадцать. Да, частный. Нужно проверить. Женщина, состояние неясное, при ней мужчина, детей трое. Подъезжайте.
Что было в доме
Дверь им открыл дядя Витя.
Он увидел Дроздова и сразу изменился. Не в лице — в теле. Чуть отступил, чуть опустил плечи. Как собака, которая знает, что сейчас будет пинок, но ещё не понимает, с какой стороны.
— Здравствуйте, — сказал Дроздов спокойно. — Поговорим.
— А по какому праву вы…
— По праву звонка от гражданина, который обеспокоен. Впустите.
Дядя Витя посторонился. В коридор сразу потянуло тем же сладковатым запахом. Дроздов поморщился, но ничего не сказал.
Люся сидела на кухне. Младший брат уснул у неё на коленях, старший — рядом, на табуретке, обняв себя руками. Оба молчали. Дроздов присел на корточки перед Люсей.
— Привет. Ты Люся?
Она кивнула.
— Меня Алексей зовут. Я не заберу тебя никуда. Просто посмотрю, всё ли в порядке. Хорошо?
— Он разозлится, — шепотом сказала Люся.
— Кто?
— Дядя Витя.
— Ну, это мои проблемы, не твои.
Он встал и пошёл в комнату. Андрей шёл за ним. Сергей остался на кухне — присел у стены, закурил, хотя в чужом доме и при детях. Старший мальчишка посмотрел на сигарету, потом отвернулся.
В комнате Дроздов остановился.
Марина лежала в том же положении. Одеяло сползло, и стало видно руку — худая, с синяками в местах сгиба. Локтевой сгиб, предплечье. Бледно-жёлтые пятна, похожие на старые гематомы. Подсохшие точки от уколов.
Дроздов присел на край кровати, тронул запястье — пульс. Посмотрел зрачки, отогнув веко. Марина не реагировала. Дышала, но так, как дышат люди в тяжёлом сне или в чём-то ещё, чему Андрей не хотел давать название.
— Марина, — негромко позвал Дроздов. — Марина, вы меня слышите?
Ничего.
Дроздов выпрямился. Вынул телефон. Набрал 03.
— Скорая нужна. Подгорная, двенадцать. Женщина, тридцать… примерно тридцать пять лет, без сознания, на руке следы инъекций, вероятна передозировка или длительное введение неустановленного препарата. Да. Да, живая.
Дроздов вышел и закрыл дверь в комнату. В коридоре стоял дядя Витя.
— Что вы ей кололи? — спросил Дроздов.
— Ничего я не колол. Лекарства ей прописанные.
— Какие? Где рецепт?
— Не помню. Где-то тут.
— Витя, — Дроздов впервые назвал его по имени, и по тому, как это прозвучало, Андрей понял: они знакомы. Не близко, но знакомы. — Не начинай. Рецепт есть или нет?
— Может, и нет.
— Тогда что в шприцах?
— Это её дело.
— Нет. Это уже моё дело.
Скорая
Скорая приехала через одиннадцать минут. Андрей засёк, потому что сидел на крыльце и смотрел на дорогу. Фельдшер — молодая женщина в очках, с быстрыми руками — прошла в дом, потом в комнату. Вышла через четыре минуты, бледнее, чем вошла.
— Давление сорок на двадцать. Пульс нитевидный. Похоже на опиоидную интоксикацию, но я не уверена. Следы уколов множественные, давние и свежие. Нужно в больницу. Срочно.
— Мы поедем, — сказал Дроздов.
— А дети? — фельдшер оглянулась.
— Детей я оформлю.
Дядя Витя стоял у стены. Он не двигался и не говорил. Его лицо было как у человека, который просчитал все варианты и понял, что ни один не работает.
Марину вынесли на носилках. Младший мальчик проснулся, когда скрипнула дверь, и увидел, как маму несут по коридору. Он не закричал. Он просто сел на кровати и смотрел. Молча. Глаза огромные, сухие.
Люся подошла к нему и обняла. Крепко, как маленькая взрослая.
— Всё хорошо, — сказала она. — Маму отвезут, ей помогут.
— А мы?
— Мы тоже поедем. Вместе.
Пока ждали
Пока оформляли бумаги и ждали вторую машину — для детей — Андрей сидел с Люсей на крыльце. Было почти темно. Мокрый снег сменился мелким дождём, и от воды поднимался пар.
— Люсь, — сказал он. — Сколько он тут живёт?
— Два месяца. Может, три.
— А до него?
— До него мама сама справлялась. Папа… ну, вы знаете. Папы нет.
— Знаю.
— Он сначала хороший был. Приносил еду. Помогал. А потом начал… — она замолчала. — Потом стал колоть. Сказал, маме плохо, это лекарство. Я один раз увидела ампулу, спросила — он ударил.
— Куда?
— По лицу. Несильно. Но… чтобы я не лезла.
Андрей сжал кулаки в карманах.
— Ты пробовала кому-то сказать?
— Кому? — Люся посмотрела на него. — Соседка одна приходила, тётя Валя. Он ей сказал, что мама болеет и он ухаживает. Тётя Валя поверила. Больше никто не приходил.
Андрей молчал. Дождь стучал по крыльцу. Где-то далеко залаяла собака — тявкнула три раза и замолчала. Андрей вспомнил, как в детстве у бабушки был пёс, лайка по кличке Верный. Бабушка умерла, пёс остался во дворе. Сосед забрал его к себе, и Верный каждый день уходил к бабушкиному дому, садился у крыльца и ждал. Каждый день, до самой осени, пока не сдох.
Он хотел сказать Люсе что-то, но ничего не нашёл. Просто сел рядом. Она не отодвинулась.
Потом
Дроздов вышел последним. Дядю Витю увезли на другой машине — не на скорой. Дроздов не объяснял, куда. Просто сел с ним рядом и поехал. Андрей видел, как дядя Витя обернулся в окне машины — посмотрел на дом, на крыльцо, на Люсю. И отвернулся.
Марину увезли раньше. Мальчишки — в машине соцслужбы, с женщиной, которая разговаривала с ними тихо и ровно, как с напуганными щенками.
Люсю забрали тоже. Андрей хотел поехать с ней, но ему сказали — нельзя, ненадолго, оформим, вернём.
— А куда?
— В приют временного содержания, — сказала женщина из соцслужбы. — Это ненадолго.
Люся стояла у машины и смотрела на Андрея.
— Вы придёте? — спросила она.
— Приду.
— Обещаете?
— Обещаю.
Машины уехали. Дождь кончился. Андрей стоял на Подгорной, на раскисшей грунтовке, и смотрел им вслед, пока красные габариты не скрылись за поворотом.
Потом вернулся на крыльцо. Дверь была не заперта. Он зашёл. На кухне осталась пустая бутылка, гранёный стакан, пепел на столе. В углу — коробка с продуктами, которые он купил два часа назад. Бананы, курица, макароны, сок. Нетронутое.
Он взял арахисовую пасту. Повертел в руках. Поставил обратно.
Вышел. Закрыл дверь. Как мог, подтянул верёвку на калитке.
И пошёл домой. Часы на телефонном столбе показывали без пяти девять. Мокрый асфальт отражал жёлтый свет фонарей. Андрей шёл и думал: вот так, значит. Вот так бывает.
Дома он не мог заснуть. Лежал на диване, смотрел в потолок, считал трещины на штукатурке. На пятнадцатой трещине встал, налил воды, сел за стол. Таблетку от головы так и не выпил — боль прошла сама, ещё когда скорую ждали.
В четыре часа ночи он написал Люсе сообщение. Не знал, дойдёт ли — телефон ей не принадлежал, наверняка чужой, дядин или мамин. Просто написал: «Я помню. Завтра приду.»
Ответа не было.
Напишите «ПРИЁМ», и я расскажу, что Андрей нашёл в больнице и почему Марина, придя в себя, сказала одну-единственную фразу, которую он потом повторял про себя несколько лет.
