Про сеновал и не только
Ну вот. Жили они так жили, и каждое лето повторялось, как песня по кругу. Только ведь песня-то она разная каждый раз поётся, пусть и слова одни и те же.
В тот год Васенька ждал племяшей особенно рьяно. Может потому что зима тяжёлая выдалась. Андрей к весне совсем сдал — колено правое перестало гнуться, ходил по двору еле-еле, опираясь на клюку, которую сам же из молодого дуба вырезал. Наталья тоже тихая стала, не то чтобы болела, а просто присела как-то. Сидит на крыльце, платок на плечи накинет и смотрит, как Васенька по двору суетится. Глазами провожает.
А Васенька-то вьюном вьётся. К маю уже всё подготовил: качели досматривал, треснувшую перекладину поменял, песочницу свежим песком засыпал — не с реки уже, а с карьера, сухого, жёлтого, ребята в нём копаться будут — не оторвать. Бассейн почистил, плёнку новую постелил, шланг проверил. Калитку поправил, которая с петель съезжала после зимы. Поленницу сложил — не как попало, а ровно, чтобы красиво. Он всегда так — если уж делать, то чтобы глаз радовало.
Дед Андрей с крыльца посмотрел на него, покряхтел и сказал Наталье негромко:
— Хлопочет… И не устаёт ведь.
Наталья ничего не ответила. Только носки платка на узел затянула потуже и ушла в дом. Чайник на плиту поставила. Свистеть стал скоро — она и не сняла. Так и просвистел, пока не выкипел.
Первыми в конце июня дочка Андрея с мужем и тремя детьми прикатили — Галька. Она самая старшая, ей уже под сорок, а всё носится как девчонка. Муж у неё водитель-дальнобойщик, Сергей, здоровый такой бородатый мужик, который в первый же вечер затопил баню и полдня из неё не вылезал. Ребятишки Галькины — пацан двойняшек лет восьми и девочка пяти — сразу рванули на двор, в песочницу нырнули, как рыбы в воду.
Васенька вышел, присел на корточки у ворот. Двойняшки подбежали, трутся. Девочка поменьше — та сначала из-за калитки поглядывала, стеснялась, потом тоже не выдержала, прилетела. Васенька её подхватил, на плечо посадил, а она ему прямо в ухо и выдаёт:
— Дядь Васенька, я тебе камешек привезла! Красивый! С дороги!
И достаёт из кармана обычный камешек серый, гладкий, такой любой на обочине найдёшь. Васенька взял его, повертел, посмотрел серьёзно так и говорит:
— Знаешь, Катюш, это не простой камешек. Это редкий. Морской.
— Какой морской? Мама сказала, что это просто с дороги…
— Мама плохо разбирается в камнях, — Васенька ей шепчет и подмигивает. — А я разбираюсь. Я на сеновале сплю и всё знаю.
Катюша глазами захлопала. Камешек Васенька в карман рубахи сунул и больше из него не доставал. Но если кто заметил — хвастался потом, что дочка Гальки ему редкий камень подарила.
Как Митя заблудился
Через неделю после Галькиных приехали остальные. Орали все, суетились, двор гудел, как улей. Васенька прямо голову потерял — где который, кто ел, кто не ел, кто где спал. Бабка Наталья уже к вечеру второго дня села на табуретку посреди кухни, сложила руки на коленях и сказала:
— Всё. Больше я никого не жду. Готовьте десять порций, одиннадцатую не потяну.
Андрей из угла, из-за газеты:
— А ты и не тяни. Тяни тесто на пироги. Завтра воскресенье.
Наталья засмеялась. Первый раз за неделю.
А на третий день пришла беда.
Митя — это Галькин двойняшка, тот, который побойчее — с утра куда-то собрался. Ему уже восемь, но он в свои восемь выглядел на все десять и вёл себя как все двенадцать. Солнце едва встало, туман ещё по низинам лежал, Васенька корову доил — Митя подошёл и сказал, что пойдёт на речку, посмотрит, может, раков найдут.
— Смотри, куда прёшь, — Васенька ему сказал, не отрываясь от дойки. — На речку — это прямо по тропке вниз, до ивняка. Дальше не ходи.
— Да я знаю, — Митя отмахнулся. И ушёл.
Час прошёл. Два. Обедать сели — нет Мити. Галька засуетилась, стала по двору бегать, звать. Сергей, муж её, на велосипед сел, поехал к речке. Вернулся через двадцать минут — один. Лицо белое.
— Нету. Тропка к речке есть, следы есть — и всё. Дальше в овраг уходит, а там трава по пояс, ничего не видно.
Васенька тарелку отставил. Встел. Лицо у него сделалось такое — Галька потом говорила, что у неё внутри всё оборвалось, когда она это лицо увидела. Не злющее и не испуганное. Сосредоточенное. Как у человека, который уже всё решил.
— Я пойду, — сказал он. Просто.
— Вместе пойду, — Сергей шагнул.
— Нет. Ты оставайся. Если через два часа не вернусь — звони в МЧС. Номер я на холодильнике написал.
Галька заплакала, но тихо, без воплей. Ребятишек со двора в дом загнали. Дед Андрей на крыльце сел, клюку между колен зажал и молчал. Наталья тоже молчала, только воду в бутылку пластиковую налила и Васеньке в руки сунула. Он её за локоть взял, сказал:
— Мам, всё будет хорошо.
И ушёл.
Лес
Что там было в лесу — Васенька сам рассказывал потом, но мало и неохотно. Больше Галька из Мити вытягивала по кускам, а уж Митя рассказывал так, что заслушаться можно было, хотя сам при этом бледнел и губу грыз.
Короче. Ушёл Митя по тропке, дошёл до речки, раков не нашёл, и тут ему в голову стукнуло пойти дальше — посмотреть, что за оврагом. А за оврагом — лес. Не то чтобы дремучий, но для восьмилетнего пацана — дремучий. И Митя туда полез. Через час понял, что не знает, откуда пришёл. Тропки нет. Берега речки он уже не видел, потому что овраг забрал его вниз и повёл куда-то в сторону, а потом лес сомкнулся, и небо уменьшилось.
Начал кричать. Никто не отозвался. Только сойка где-то в ветвях переговаривалась сама с собой. Митя сел под дерево и заплакал. Потом перестал — потому что вспомнил, что дядь Васенька говорил: если заблудился — сиди на месте. Не ходи. Тебя будут искать.
Вот он и сидел.
Сначала слышно было — ветер гнал верхушками сосен. Потом ветер стих, и стало так тихо, что в ушах звенело. Митя даже дышать старался потише. Солнце — он видел его краем глаза, между стволами — поползло вниз. Тени вытянились и стали прозрачными, как стекло. Стало холодать.
Вот тут Митя и услыхал.
Сначала — треск. Сучок где-то хрустнул. Потом ещё. И притоп. Тяжёлый такой, мерный. Не человеческий — Митя это сразу понял, потому что человек ходит иначе, он ногу ставит, а это — ставило. Всё. Как тумба.
Он замер.
Из-за ельника, шагов в двадцати — может, в тридцати, а может и меньше, потому что когда ты боишься, расстояние врёт — вышло. Бурая гора. Медведица. Реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному — Мите потом всё говори, что было дальше, а он только плечами дёргает и отворачивается.
Это была не та встреча с медведем, про которую в книжках пишут с восклицательными знаками. Медведица вышла спокойно, будто по своим делам шла. Остановилась. Повела головой в его сторону. Ноздри раздулись. И Митя подумал — вот сейчас всё.
Он не двигался. Вообще. Дыхание задержал, даже глаза зажмурил, потому что подумал: если не смотреть — может, пройдёт мимо. Детская логика, ну. Но глаза открыл — потому что жуть страшнее: что если она подойдёт, а он не увидит.
Медведица постояла. Понюхала воздух. Опустила голову. И — пошла. Не в его сторону и не от него, а поперёк, по своему маршруту, как будто он был для неё чем-то несущественным, вроде пенька или муравейника. Только раз обернулась, уже из-за молодых ёлок, и посмотрела на него. И Митя потом клялся, что без злости. Просто посмотрела — и ушла.
Он просидел ещё, может, минут сорок. Или час. Время в лесу — как вода, утекает и не поймаешь. Выживание в лесу, Митька потом говорил, это не про огонь и не про шалаш. Это про то, чтобы сидеть и ждать. Ждать, пока тебя найдут. И верить, что найдут.
А потом он услышал голос.
— Ми-и-итя!.. Ми-и-итя!..
Голос был далеко. Но он узнал его сразу. Потому что этот голос каждое лето спрашивал его: «Ты, дядь Васенька, ждал меня?» — и каждый раз отвечал сам себе: «Ещё как ждал! Больше всех!..
— Тут я! ТУТ! — Митя заорал что было мочи. И потом ещё орал, и ещё, пока треск не стал громче, и ветки не раздвинулись, и Васенька не вышел — весь в хвоинках, поцарапанный, мокрый от пота, с бутылкой воды Натальиной в руке.
Митя к нему бросился. Обнял за пояс и не отпускал. И Васенька не отпускал. Стоял и держал его одной рукой, а другой голову гладил. И молчал. Только дышал тяжело, потому что бежал лесом долго, без тропы, на голос шёл — вот же преданность животных, подумал кто-то потом, но это была не преданность животных, это было совсем другое, для чего слова у людей пока нет.
— Ну всё, — Васенька наконец сказал. — Всё, Митяй. Пойдём домой. Бабка пироги стынет — она ж не дождётся.
И пошли.
После
Когда они вышли из леса и пошли по полю к дому, со двора их увидели. Галька побежала. Сергей за ней. Дети — кто из дома, кто из-за забора. Все бежали.
Дед Андрей с крыльца не встал. Не мог. Но клюку в землю упёр, приподнялся чуть и смотрел. И Наталья рядом смотрела. И оба молчали.
Вечером, когда все уже поели и Митю помыли и уложили, Васенька вышел на крыльцо. Сел на ступеньку, закурил. Он не курил почти — только когда сильно. Наталья вышла, села рядом. Молчали.
— Мам, — Васенька сказал, — я его нашёл. Всё. Не надо плакать.
— Я и не плачу, — Наталья ответила. И отвернулась.
Но платок снимала с плеч и к лицу прижимала. Васенька видел. Не сказал ничего.
А ночью, на сеновале, Митя рядом с ним устроился. Спать не мог — ворочался. Васенька лежал на спине, смотрел в потолочные балки, где сено сухое торчало.
— Дядь Васенька.
— Ну.
— А медведь… Она большая была?
— Большая.
— А ты не испугался?
— Я-то? Нет. Я пока бежал — не думал про медведя. А потом, когда тебя нашёл — да. Руки тряслись. Только ты не видишь, потому что темно.
Митя притих. Потом спросил:
— А ты правда каждого ждёшь? Больше всех?
Васенька повернулся к нему. В темноте лица не было видно, только белки глаз.
— Митяй… Я каждого жду больше всех. Это не враньё, если что. Просто у меня сердца — на всех хватает.
Митя засопел и прижался. И уснул. А Васенька ещё долго не спал. Слушал, как на сеновале дыхание детское гуляет, тёплое, ровное. За стеной корова переступила в стойле. Где-то далеко залаяла собака — и замолчала.
Утром Наталья снова полезла на сеновал. Тулуп разостлан. Васенька спит. Митя рядом, лицом к нему, кулачок в Васенькину рубаху вцепился. И ещё — камешек серый, гладкий, рядом на сене лежит. Тот самый, что Митя привёз в подарок. Видимо, из кармана выкатился.
Наталья постояла. Посмотрела. Камешек тихо взяла и в карман передника положила. А потом спустилась и пошла пироги ставить.
Осень
Лето схлопнулось вдруг, как ладонь. В один день ещё жарко было, пыль столбом стояла, а на утро — туман белый, густой, хоть ножом режь. И лист на берёзе у калитки пожелтел за ночь, как будто кто его так решил.
Племяшей по одному растащило. Галька последняя уезжала — задержалась, потому что Митя отказывался садиться в машину. Вцепился в Васенькину штанину и всё. Галька рыдала, Сергей матерился сквозь зубы, двойняшки в машине дрались за переднее сиденье. Митя стоял и не двигался.
— Митяй, — Васенька присел, — ну чё ты? На следующий год приедешь. Я ж никуда не денусь.
— Обещаешь?
— Ну да.
— Поклянись.
— Чем клясться-то?
— Поклянись своим…
Митя запнулся. Хотел, видимо, сказать «матерью», но не решился. Потому что при Наталье нельзя.
— Клянусь, — Васенька сказал серьёзно. — Вот, рукой трясу. Видишь?
И руку поднял. Митя посмотрел на руку, вздохнул и отпустил штанину. Сел в машину. Уехал.
Двор опустел. Качели скрипели на ветру — никем не качаемые. Песочница — мокрая от утренней росы, с отпечатками детских ладоней по краям. Бассейн Васенька на зиму сушить начал: воду спустил, плёнку снял, свернул, в сарай убрал. Уточки-дельфинчики в ведро сложил. Ведро поставил на полку. Рядом с прошлогодними. Их уже три ведра было.
Андрей на крыльце сидел. Колено у него совсем плохо стало — к осени ещё хуже, чем летом. Сустав раздуло, посинело, ходить он мог только по двору, и то с клюкой и с перерывами. В дом заходил — за косяк держался. Наталья сделала ему у дверей скамеечку маленькую, чтобы садился, пока разувается. Он сначала отнекивался, потом привык. Потом стал говорить, что без скамеечки и не мыслю.
Васенька всё на себе тянул. Хозяйство — на нём. Дрова — он колол. Корова — его. Куры, огород — тоже. Наталья помогала, чем могла — на кухне, по дому. Но тяжелое уже не вытягивала. Спину схватывало, если наклонялась лишний раз. Прижимала руку к пояснице, морщилась и шла дальше. Не жаловалась. Она вообще не жаловалась. Ни на что.
Андрей — тот жаловался. Но не на здоровье, а на то, что ничего делать не может. Сидит, мол, как пень, пока хлопчик надрывается. Васенька отмахивался:
— Пап, я в четырнадцать всю работу делал. Мне не привыкать.
— Ты в четырнадцать делал, а тебе двадцать восемь. Разница есть.
— Нету разницы. Пошёл я, корова недоеная.
И уходил. А Андрей смотрел ему вслед и клюкой по полу постукивал. Дзень-дзень-дзень. Наталья из кухни слышала и знала: значит, беспокоится. Когда Андрей беспокоился, он стучал. Когда злился — молчал.
Телефон
В октябре позвонила средняя дочь, Люба. Она жила в райцентре, работала в аптеке, замужем за механизатором. Детей двое — мальчишки погодки, девять и десять. Жили небогато, но и не бедно. Она звонила каждое воскресенье, как часы. В этот раз позвонила в четверг. Наталья сразу поняла — что-то случилось.
— Мам, Люба говорит, — а голос дрожит. — Папа как?
— Да так. Сидит.
— Мам, тут… в общем, Генка мой… мужа моего…
— Чё с Генкой?
— Уволили. С МТС. Сократили. И мы… ну, в общем…
Наталья слушала и рукой по столу водила. По клеёнке. Туда-сюда. Васенька вошёл с молоком, стоит в дверях, слушает.
— Мам, мы, может, приедем побудем у вас, пока… Ну, пока он работу найдёт. Мы ненадолго.
— Приезжай, — Наталья сказала. И добавила: — Щи будут.
И повесила трубку.
Васенька молча взял молоко, понёс в погреб. Когда вернулся, Наталья уже тесто ставила. Лицо обычное, ничего на нём не прочитывалось. Только flour — нет, мука. Мука на руках, и на скуле белая полоска, и на брови. Как будто она не вытиралась, а наоборот — намазалась.
— Мам, — Васенька сказал, — я дров ещё наколю.
— Коли.
— И куры…
— Занимайся.
Он постоял ещё секунду. Потом ушёл. Наталья выглянула в окно — смотрит ему вслед. Он шёл к дровянику спиной прямой, шаг мерный. Только плечи — чуть выше обычного. Она знала это его. Когда он волнуется, плечи поднимаются, а лицо — нет. Лицо всегда спокойное. Андрей-то хоть стучит, а этот — ни звука.
Как Генка приехал
Генка приехал на следующий день. На старом «москвиче», который он сам же и чинил каждые полгода. Машина дымила, кашляла, но ехала. В кузове — два мешка картошки, ящик яблок и бидон с молоком. В салоне — Люба, два пацана и кот в корзинке.
Васенька вышел встречать. С Генкой они были знакомы — ну как, приезжий зять, не чужой, но и не свой. Генка здоровый, рыжий, с обгоревшим носом. Рукопожатие у него такое, что пальцы потом хрустят. Васенька хрустнул, не поморщился.
— Здорово, Ген.
— Здорово. Ну… приехали мы тут…
— Вижу. Заносите. Комната вам готова, Наталья постелила.
— Да мы ненадолго…
— Заносите, — повторил Васенька. И пошёл мешки из кузова таскать.
Пацаны, Серёжка и Лёшка, выскочили из машины и сразу — на двор. Серёжка, старший, качели увидел и замер. Не было его тут летом — Люба в отпуск не отпустили. Качели для него — как новость. Лёшка, мелкий, в песочницу нырнул. Песок за ночь промёрз чуть, сверху корка, но он долбит. Счастливый.
Генка мешок на крыльцо поставил, руки в боки упёр и стоит. Осень, чужой двор, жена в дверях, тесть на крыльце с клюкой. Как-то так не думал он, что всё вот так обернётся. Поехал механизатором — было дело. Стало нет дела.
Андрей посмотрел на него и сказал:
— Чё стоишь? Иди чай пей. Наталья уже третий раз чайник ставит.
Генка дёрнулся, засмеялся неловко и пошёл в дом. Сапоги снял у двери, на скамеечку сел. Васенька увидел — помнил, что скамеечка для Андрея. Но промолчал. Андрей тоже промолчал. Но заметил. И Васенька заметил, что Андрей заметил. И оба сделали вид, что не заметили.
Чай пили молча. Наталья разливала. Генка дул на стакан, прихлёбывал. Люба рядом сидела, руку ему на колено положила. Тихо так, незаметно. Как будто не поддерживала, а держала. Чтобы не упал.
За окном ветер поднялся. Последние листья с берёзы сорвал — и понёс. Качели скрипнули. Где-то в сарае кукарекнул петух — не вовремя, не по расписанию. Наталья на петуха цыкнула через окно — он замолчал.
— Ну, — Андрей сказал и стакан на стол поставил. — Завтра Васенька сено с заднего двора убирает. Ген, поможешь?
Генка поднял глаза. Ждал другого — ну, разговоров, расспросов, может, сочувствия. А тут — сено. Просто сено.
— Помогу, — сказал он. И нос у него из красного стал обычным, матовым.
Васенька встал, тарелки собрал. Наталья руку протянула — забрать. Он покачал головой.
— Мам, я сам. Ты садись.
И понёс посуду в мойку. Вода зашумела. За окном стемнело рано — октябрь. Генка в окно смотрел, на двор, на качели, на песочницу. Серёжка уже спать лёг, а Лёшка ещё копался в песке, в темноте, пока Люба не вышла и не забрала.
Ночью Васенька не спал. Не на сеновале — в своей комнате. Лежал, слушал. Дом дышал. Где-то Генка ворочался — скрип старой кровати. Люба шептала ему что-то. Тихо, чтобы стены не слышали. Андрей в своей комнате кашлянул и затих. Наталья — та всегда спала тихо, как кот.
Васенька лежал и думал. Не о чём-то конкретном. Просто так — думал. Про то, что дом не пустой. Что стены снова полны. Что завтра сено, и Генка поможет, и это хорошо, что поможет. Потому что одному тяжело. Не работе тяжело — другому. Тяжело, когда двор полный летом и пустой зимой. Когда тебя зовут — и тебя зовут. А когда не зовут — ты просто стоишь у ворот и ждёшь.
Утром Васенька встал первым. Как всегда. Наталья вышла на кухню — он уже плиту затопил, воду греет.
— Мам, — он сказал, — я пирогов испеку. Люба любит с капустой.
Наталья посмотрела на него. Долго так. Потом достала из шкафа муку и поставила на стол рядом.
— Вместе быстрее, — сказала она.
И стали месить.
