Запах кофе и старой крови
Назар презрительно усмехнулся и велел незнакомцу убираться. Братья ещё не понимали, что ОН услышал этот крик и заставил их…
Остап ничего не сказал. Он просто смотрел. Смотрел на Катерину, распластанную на полу, на её вывернутую руку, на красные полосы от ремня на запястьях, на кровь, что текла из рассечённой губы и капала на щелястые половицы.
Назар шагнул к порогу, заслоняя собой проём.
— Ты глухой? Я сказал — пошёл отсюда.
Остап перевёл взгляд на него. Спокойный, почти ленивый. Так смотрят на упавшее дерево — прикидывают, куда его пилить.
— Отойди.
Мирон засмеялся. Нервно, с подвизгиванием.
— Ты посмотри на него, Назар. Герой нашёлся.
Он всё ещё стоял над сестрой, прижимая её плечи коленом к полу. Катерина дышала часто и неглубоко, воздух выходил с присвистом — похоже, сломали ребро.
Остап скинул сумку с плеча. Та упала на крыльцо с глухим стуком — там явно было что-то тяжёлое.
— Последний раз говорю, — его голос звучал ровно, без угрозы. — Отошли от неё.
Назар сплюнул под ноги и вытащил из-за пояса нож. Обычный такой, с костяной ручкой, какими свиней режут.
— Ты, видать, не понял, куда попал. Это наше семейное дело. Земля наша по праву. А эта дура…
Он не договорил.
Остап шагнул вперёд и коротко, без замаха, ударил Назара в горло. Не кулаком — ребром ладони. Тот захрипел, выронил нож и схватился за шею, выпучив глаза. Мирон взревел и бросился на помощь брату, забыв про Катерину.
Дальше всё произошло быстро.
Остап поднырнул под размашистый удар Мирона, перехватил его руку и вывернул за спину так, что хрустнуло. Мирон заорал. Остап толкнул его на Назара, который всё ещё пытался вдохнуть, и оба брата покатились по полу, опрокинув лавку и чугунок с остывшей кашей.
Катерина попыталась встать, опираясь на здоровую руку. Не получилось — плечо горело огнём, а пальцы совсем не слушались.
— Лежи, — бросил Остап, не оборачиваясь.
Он поднял нож Назара, осмотрел лезвие, потом перевёл взгляд на братьев. Те барахтались в куче из лавки, тряпок и рассыпанной крупы. Назар уже приходил в себя, держась за горло и хрипя. Мирон баюкал повреждённую руку, матерясь сквозь зубы.
— Кто вы такие? — тихо спросила Катерина.
Остап мельком глянул на неё:
— Потом. Сначала с этими разберёмся.
Старый дом на краю долины
Дом Катерины стоял на отшибе, у самого леса. Раньше здесь жила вся семья — отец с матерью, трое детей, бабка по отцовской линии. Потом мать умерла от горячки, бабка — от старости, а братья подались на заработки в город и больше не возвращались.
До сегодняшнего дня.
Отец, старый Маркиян, лежал в дальней комнате. Уже год как не вставал с постели — отнялись ноги после удара. Катерина таскала ему еду, поила с ложечки и выносила судно. Она давно смирилась, что осталась одна с больным стариком и полуразваленным хозяйством. Женихи в их глухомань не заглядывали, да и сама Катерина особо не ждала — за тридцать перевалило, красота выцвела от непосильной работы, руки огрубели.
Но земля у семьи была хорошая. Десять гектаров пашни вдоль реки, сенокос на взгорке, яблоневый сад, которому уже полвека. Когда братья уехали, отец оформил дарственную на Катерину — боялся, что сыновья землю продадут и пропьют. Так и вышло бы, знал он своих сынков.
Назар и Мирон объявились в среду.
Гроза собиралась с самого утра, духота стояла такая, что куры попрятались в тень под смородиновые кусты. Катерина возилась в огороде — окучивала картошку, пока дождь не зарядил. Спина ныла от усталости, но бросить работу она не могла — если не окучить сейчас, потом сорняк попрёт, не продохнуть.
Когда она услышала шаги за спиной, то сначала подумала — сосед Степан пришёл. Тот иногда заглядывал помочь по хозяйству, за что получал миску похлёбки и возможность поглазеть на одинокую женщину. Катерина его жалела — мужик был неплохой, но больной на голову после контузии на войне, и она не гнала, хотя его взгляды ей были неприятны.
Но это был не Степан.
— Здорова, сеструха! — Назар стоял у плетня, широко улыбаясь.
Он почти не изменился за восемь лет. Та же кривая ухмылка, те же маленькие, глубоко посаженные глаза, которые никогда не смотрели прямо. Только лицо огрубело, и на виске появился некрасивый шрам.
Рядом переминался Мирон — выше старшего брата на полголовы, но какой-то сутулый и неуверенный. Он всегда был ведомым. Что Назар скажет, то и делает.
Катерина выпрямилась, опираясь на тяпку.
— Зачем приехали?
— А что, не рада? — Назар обошёл её, по-хозяйски осматривая двор. — Гляди-ка, дом ещё стоит. И сарай цел. А я думал, тут уже всё бурьяном заросло.
— Отец болеет, — сказала Катерина. — Лежит который год. Если вы к нему, то идите в дом.
Назар переглянулся с Мироном.
— К отцу? Нет, мы по делу.
В дом они зашли без приглашения. Катерина пошла следом, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Братья вели себя как хозяева — Назар сразу сел за стол, Мирон принялся открывать заслонку печи, заглянул в чугунок.
— Пусто, — разочарованно протянул он.
— Я не ждала гостей, — Катерина прислонила тяпку к стене и встала у порога. — Говорите, зачем приехали.
Назар достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги.
— Мы тут посоветовались… с грамотными людьми. Узнали, что отец на тебя землю переписал. Десять гектаров, сад, сенокос. Всё на тебе.
— И что? — Катерина скрестила руки на груди.
— А то, что это неправильно, — Назар аккуратно разгладил бумагу на столе. — Мы тоже его дети. Земля должна быть поделена по справедливости. По закону.
— Закон — это папина воля, — тихо сказала Катерина. — Он решил так. Вы бросили его, бросили хозяйство. А я тут горбатилась, пока вы по городам болтались.
Мирон фыркнул:
— Ты горбатилась? Да ты просто вовремя подсуетилась, пока мы в отъезде были. Окрутила старика, нашептала в уши — вот он и подписал.
— Отец в своём уме, — Катерина повысила голос. — Можете у него спросить.
— У него? — Назар усмехнулся. — У лежачего? Да он уже год никого не узнаёт, нам соседи доложили.
Катерина вздрогнула. Значит, они наводили справки. Значит, готовились.
— Короче, сестра, — Назар придвинул к ней бумагу, достал из кармана пузырёк с чернилами и ручку. — Это отказ от земли в нашу пользу. Подписывай по-хорошему.
— Нет.
— Подписывай, — повторил он, и улыбка сползла с его лица. — По-хорошему прошу.
— А по-плохому что? — Катерина смотрела ему прямо в глаза, хотя внутри у неё всё дрожало.
Назар вздохнул. Потом кивнул Мирону, и тот вдруг резко подошёл и схватил её за волосы. Катерина вскрикнула, попыталась ударить его локтем, но Назар уже вскочил со стула и заломил ей руку за спину.
— Ты же всегда упрямая была, — процедил он ей в ухо, пока Мирон доставал откуда-то ремень. — С самого детства. Помнишь, как отцу ябедничала? Как из-за тебя меня пороли?
— Ты курицу соседскую задушил, — прохрипела Катерина. — Я не ябедничала, я правду сказала.
— Правду она сказала… — Назар сжал её запястье сильнее. — А теперь скажешь правду, что земля наша. Да, сестрёнка?
Тут Катерина дотянулась до кочерги.
Но Мирон заметил. Двинулся вперёд, сбил её с ног, и началось то, что уже видел Остап, когда подошёл к дому.
Человек с гор
Остап Гайдук жил в горах уже двенадцать лет. Раньше он был военным, потом служил по контракту в разных местах, о которых не любил рассказывать, а когда вернулся — не нашёл себе места в мирной жизни. Город душил его. Жена ушла к другому, пока он мотался по горячим точкам, детей не нажили. Он продал квартиру, купил старую хижину в лесу и стал жить один.
Редко спускался в долину. Пару раз в месяц заходил в село за солью, спичками и кофе. Кофе он полюбил ещё на службе — крепкий, чёрный, без сахара. Варил его даже в походных условиях, на маленькой горелке.
В тот вечер Остап шёл через перевал. Возвращался с дальнего кордона, где помогал леснику ремонтировать засеку. Решил срезать путь через старую тропу, что вела мимо заброшенных хуторов. Гроза застала его на полпути, и он укрылся под большим дубом, где часто останавливался. Развёл костёр, вскипятил воду, бросил в котелок молотый кофе.
И тут услышал крик.
Сначала он подумал — лиса. Или птица какая-то, бывают крики, похожие на человеческие. Но крик повторился, и сомнений не осталось. Так кричат от боли.
Остап вылил кофе в траву, забросал костёр землёй и пошёл вниз по склону. Шёл быстро, но аккуратно — в горах спешка опасна даже днём, а в сумерках и подавно. Дождь усилился, тропу развезло, ноги скользили по мокрой глине.
Когда он вышел к хутору, гроза была уже прямо над головой. Молнии сверкали одна за другой, освещая покосившийся забор, старую яблоню и дом с выбитой дверью.
Остап поднялся на крыльцо и увидел то, что мы уже знаем.
После драки
Братья сидели на полу, прислонившись спинами к стене. Остап связал их той же верёвкой, которой Катерина подвязывала помидоры в огороде. Назар молчал, сверкая глазами. Мирон тихо подвывал — вывихнутая рука распухла и посинела.
Катерина сидела на лавке, прижимая к разбитой губе мокрую тряпку. Здоровой рукой она пыталась нащупать на столе пузырёк с самогоном — местная панацея от всех болезней.
— Дай сюда, — Остап взял пузырёк, плеснул самогона на чистую тряпицу и протянул ей. — К ране приложи. Щипать будет.
— Знаю, — Катерина поморщилась, когда ткань коснулась губы. — Я не первый раз.
Остап осмотрел её плечо.
— Вывих. Надо вправить.
— Ты умеешь?
— Приходилось.
Она молча кивнула. Остап взял её за локоть, второй рукой упёрся в плечо и резко, без предупреждения, дёрнул. Катерина вскрикнула, но коротко — боль тут же утихла.
— Шевельни пальцами, — велел Остап.
Она пошевелила. Пальцы слушались, хотя рука ещё ныла.
— Спасибо.
Остап не ответил. Он прошёл к печи, где ещё теплились угли, и подбросил пару поленьев. Дом выстыл, пока была открыта дверь, а дождь заливал порог.
— Кто ты вообще такой? — подал голос Назар. — Зачем влез в семейное дело?
Остап даже не обернулся.
— Я мимо шёл.
— Мимо он шёл… — Назар сплюнул. — Ты понимаешь, что мы на тебя заявление напишем? Разбой, нападение, побои. У меня вон горло до сих пор болит.
— Пишите.
Остап подошёл к столу, взял бумагу, которую принесли братья. Пробежал глазами.
— Отказ от земли?
— Наша земля по праву! — взвился Мирон, забыв о больной руке. — Отец не имел права её на неё одну переписывать!
— Имел, — тихо сказала Катерина. — Она ему от деда досталась. Дед всегда говорил — земля тому, кто на ней работает. А не тому, кто бродяжничает.
— Ты нас бродягами назвала? — Назар дёрнулся, но верёвка держала крепко.
Остап сложил бумагу вдвое, потом вчетверо. Разорвал.
Братья замерли.
— Ты что творишь? — прошептал Назар.
— То, что надо было сделать сразу.
Он бросил обрывки в печь. Бумага вспыхнула, осветив на мгновение тёмный угол, где стояла кровать старого Маркияна.
Катерина посмотрела на Остапа долгим взглядом. Потом перевела глаза на братьев.
— Убирайтесь.
— Что?
— Я сказала — убирайтесь из моего дома. Оба.
Остап развязал верёвку. Назар поднялся, потирая затёкшие запястья, помог встать Мирону.
— Ты ещё пожалеешь, — пообещал Назар с порога. — Мы вернёмся. С участковым, с бумагами, по закону.
— Возвращайтесь, — спокойно ответила Катерина. — Дверь только почините, раз сломали.
Братья ушли в дождь, даже не взглянув на комнату, где лежал отец. Катерина смотрела им вслед через залитое окно, пока две фигуры не растворились в темноте.
— Они правда вернутся, — сказала она негромко.
— Вернутся, — согласился Остап. — Но не сегодня.
Ночной разговор
Дождь кончился только к полуночи. Луна вылезла из-за туч и залила мокрый двор серебристым светом, в котором каждая лужа казалась осколком зеркала.
Остап починил дверь. Прибил сорванные петли, подстрогал щепки, чтобы створка закрывалась плотно. Инструмент нашёлся в сарае — старый, но ещё годный. Катерина смотрела на него из кухни, помешивая в котелке какую-то похлёбку.
— Есть будешь?
— Буду.
Она разлила по мискам густую кашу с салом. Поставила на стол банку солёных огурцов, отрезала ломоть хлеба. Сама ела стоя, прислонившись к печи. Остап сел за стол и заработал ложкой молча, не поднимая глаз.
— Ты всегда такой неразговорчивый?
— Когда как.
Катерина усмехнулась.
— А я говорливая. Отец всегда ругался — мол, языком мелешь, как мельница. Но если честно, я тут с ним почти разговаривать разучилась. Он же не отвечает. Только мычит иногда.
— Давно он так?
— Четвёртый год. Сначала просто слабость была, потом ноги отказали, потом речь пропала. Лекарь сказал — второй удар. Первый он ещё до того перенёс, но никто не заметил, списали на возраст.
Остап кивнул. Он слышал о таких случаях — у стариков часто бывает. Тело сдаёт постепенно, как старый дом, где сначала крыша течёт, потом стены трескаются.
— А ты сама как? — спросил он вдруг.
Катерина пожала плечами:
— А что я? Живу. Сажаю, полю, собираю. Скотины, правда, мало осталось — куры да коза. Корову прошлой зимой пришлось забить, нечем было кормить. Сено кончилось, а новое косить некому.
— Соседи не помогают?
— Соседи… — она невесело усмехнулась. — У них своих забот полно. Степан вот заходит иногда, но с него толку — как с козла молока. Он добрый, но без царя в голове. На войне контузило, теперь всё забывает. Придёт помочь, а через пять минут уже не помнит, зачем пришёл.
Остап доел кашу и отодвинул миску.
— Спасибо.
— Это тебе спасибо. Если бы не ты…
— Если бы не я, ты бы отбилась сама. Я видел — ты до кочерги дотянулась.
Катерина хмыкнула. Приятно было слышать, что кто-то считает её способной за себя постоять.
— Может, и отбилась бы. А может, и нет. Их двое, они здоровые, а я…
— Ты сильная, — перебил Остап. — Это сразу видно. Слабые так не держатся за своё.
Она промолчала, но щёки чуть порозовели.
Утро нового дня
На рассвете Катерина вышла подоить козу. Дождь смыл с листьев пыль, воздух был чистым и прозрачным, как родниковая вода. Пахло мокрой землёй и яблоками — в саду уже наливались плоды, и самые ранние падали в траву, глухо стукаясь о мокрую подстилку.
Остап ночевал в сарае. Постелил себе сена в углу, накрылся старым тулупом, который нашёл на гвозде. Катерина предлагала ему лечь в доме, на лавке, но он отказался.
— Привычнее.
Теперь он стоял у колодца и умывался ледяной водой. Катерина, проходя мимо с подойником, заметила шрамы на его спине и плечах. Длинные, старые, белёсые — не от ножа, а от чего-то другого. Может, ожоги. Может, осколки.
— Ты военный? — спросила она.
Остап выпрямился, отряхнул воду с лица.
— Был когда-то.
— Давно?
— Давно.
Он не любил этот разговор, и Катерина поняла. Перевела тему:
— Яичницу будешь? Куры снеслись вчера, как грозу переждали. Штук шесть яиц, свежие.
— Буду.
Они позавтракали вместе, и это было странно — сидеть за одним столом с почти незнакомым мужчиной. Катерина поймала себя на мысли, что ей это нравится. Не то чтобы она ждала чего-то, просто… в доме появился кто-то ещё. Кто-то живой, здоровый, способный говорить и слышать.
После завтрака Остап осмотрел хозяйство.
— Крыша течёт, — заметил он. — Вон там, над сенями. И забор повалился в трёх местах.
— Знаю. Руки не доходят.
— Доски есть?
— В сарае. От старого хлева остались.
— Тогда починим.
Катерина удивлённо посмотрела на него:
— Ты же собирался уходить?
— Собирался, — согласился Остап. — Но сначала помогу. Негоже так оставлять.
И он остался. Сначала на день, потом на два. Починил крышу, пока стояла сухая погода. Заменил сгнившие доски на сарае, укрепил забор, наколол дров на неделю вперёд. Катерина готовила еду, поила и кормила отца, управлялась с огородом и смотрела, как чужой мужик по-хозяйски расхаживает по её двору.
На третий день пришёл Степан.
Он появился у калитки, когда Остап чинил петли на воротах. Замер, увидев незнакомца, долго моргал, пытаясь сообразить, что происходит.
— А ты кто? — спросил он наконец.
— Остап.
— А я Степан. Я Катерине помогаю.
— Уже помогли, — буркнул Остап, вколачивая гвоздь.
Степан потоптался у калитки, потом всё же зашёл. Из дома вышла Катерина с корзиной белья — шла развешивать.
— Ой, Степан. Ты чего?
— Я помочь зашёл. Думал, может, надо чего… — он покосился на Остапа. — А у тебя тут уже… помощник.
Катерина вздохнула. Объяснять что-то Степану было делом гиблым — он всё равно через минуту забывал.
— Проходи, Степан. Сейчас обед будет, поешь с нами.
Обедали втроём. Степан сидел на лавке, болтал ногами и рассказывал какую-то путаную историю про рыбу, которую он вчера поймал, хотя на самом деле никакой рыбы не было — Катерина знала это точно, потому что Степан не рыбачил уже года два.
Остап слушал молча, ел и смотрел в окно.
— Ты на неё не заглядывайся, — вдруг сказал Степан, перестав жевать. — Она моя невеста.
Катерина чуть не поперхнулась.
— Степан, что ты несёшь? Какая невеста?
— Ну как же. Я же к тебе хожу. Значит, невеста.
— Ты ко мне помогать ходишь, — терпеливо сказала Катерина. — Мы это сто раз обсуждали.
— Помогать, — согласился Степан. — Но вообще я бы женился. Я хороший.
Остап усмехнулся в усы. Первый раз за всё время.
— Хороший, не спорю, — сказал он. — Но невесту надо спрашивать.
— Я спрашивал, — обиделся Степан. — Она не соглашается.
— Значит, не судьба.
Степан замолчал, переваривая услышанное. Потом вдруг просиял:
— Так может, ты на ней женишься?
Тишина повисла такая, что муха, бившаяся о стекло, затихла.
Катерина залилась краской до корней волос. Остап крякнул и уткнулся в миску.
— Ты ешь давай, — буркнул он Степану. — У тебя каша стынет.
Возвращение
Братья появились через четыре дня.
Теперь они приехали не вдвоём. С ними был участковый — пожилой усатый мужик по фамилии Коваль, которого в селе знали и не то чтобы уважали, но побаивались. Он был из тех, кто решает вопросы не по закону, а «по понятиям», и никто не удивлялся, если его видели выходящим из самогонного подполья с бутылкой в кармане.
— Доброго дня, — сказал Коваль, заходя во двор. — Тут на вас заявление поступило. Разбой, нанесение телесных повреждений, самоуправство.
Катерина вытирала руки о фартук. Остап стоял рядом, у поленницы, и даже не выпустил топора из рук.
— Кто заявление подал? — спокойно спросил он.
— Я подал, — Назар выступил вперёд. Участковый бросил на него недовольный взгляд — мол, не лезь, я сам.
— Потерпевшие утверждают, что вы, гражданин, ворвались в частный дом, избили их и связали. Это так?
— Нет, — сказала Катерина. — Всё было не так.
Коваль перевёл взгляд на неё:
— А как?
— Эти двое, — она кивнула на братьев, — ворвались в мой дом. Требовали подписать отказ от земли. Угрожали. Связали меня, руку вывихнули. Вот, — она задрала рукав, показывая синяк. — А он мне помог. Отбил от них. Если бы не он — они бы меня покалечили или убили.
— Врёт! — закричал Мирон. — Всё врёт, тварь!
Участковый поморщился:
— Тише. Разберёмся.
Он обвёл глазами двор, дом, стоящего у поленницы Остапа с топором, Катерину с задранным рукавом, братьев с перекошенными лицами.
— Значит, так. Вы утверждаете одно, вы — другое. Свидетели есть?
— Отец, — сказала Катерина. — Но он лежачий и не говорит.
— Ясно.
Участковый потоптался на месте.
— А вы, гражданин, кто такой будет? — обратился он к Остапу. — Документы имеются?
Остап спокойно отложил топор и достал из нагрудного кармана замусоленный паспорт. Коваль пролистал, прочитал фамилию, поджал губы.
— Гайдук? Тот самый?
— Какой «тот самый»?
— Сын Якова Гайдука? Который в партизанах был?
— Допустим.
Участковый крякнул и вернул паспорт. Якова Гайдука в округе знали и помнили. Мужик был справедливый, хоть и жёсткий. Партизанский отряд в войну спас от карателей, вывел людей в лес. После войны председательствовал, землю крестьянам раздавал по чести — сколько обработаешь, столько и твоё.
— Я вашего отца уважал, — сказал Коваль. — Хороший был человек.
— Он умер десять лет назад, — ответил Остап.
— Знаю. Слышал.
Повисла пауза. Участковый явно не хотел связываться с сыном Якова Гайдука. Но и просто так уйти не мог — Назар что-то ему, видимо, пообещал.
— Ладно, — сказал он наконец. — Будем считать, что было обоюдное недопонимание. Я протокол составлять не буду. Но вам, — он повернулся к братьям, — советую решить вопрос миром. Земельные споры — дело такое, засудят — не обрадуетесь.
— Да какое миром?! — взорвался Назар. — Мы на вас рассчитывали!
— Рассчитывали они… — буркнул Коваль. — Нечего было сестру калечить. Садитесь в машину, подвезу до тракта. А там сами добирайтесь.
Братья уехали, сверля Катерину и Остапа ненавидящими взглядами. Машина участкового скрылась за поворотом, и двор снова наполнился обычными звуками — кудахтаньем кур, скрипом старой яблони, шорохом ветра в листве.
— Он не отстанет, — тихо сказала Катерина. — Назар. Он упрямый, как осёл. С детства такой.
— Знаю таких, — Остап взялся за топор. — Но сейчас он испугался. На какое-то время хватит.
— А потом?
Он посмотрел на неё.
— А потом видно будет.
Разговоры о прошлом
Вечером опять собралась гроза. Далеко на горизонте сверкали зарницы, ветер гнал по небу рваные тучи, но дождь пока не начинался.
Они сидели на крыльце. Катерина перебирала фасоль, Остап просто смотрел в темноту.
— Твой отец, — начала она. — Его правда все уважали?
— Правда. Он человек был… правильный. Слишком правильный для этого мира.
— Ты на него похож?
Остап усмехнулся.
— Нет. Я злее. Он умел прощать. А я нет.
Катерина ссыпала фасоль в миску и взялась за новую горсть.
— А жену свою простить смог?
Он повернулся к ней. В темноте она не видела выражения его лица, только слышала, как он задержал дыхание.
— Откуда знаешь про жену?
— Ты сам сказал. В первый вечер. Что она ушла к другому.
— Разве? — он напряг память. — Не помню.
— Сказал. Ты тогда ещё не спал, просто дремал у печи. Я спросила, есть ли у тебя семья, а ты ответил — была, да сплыла.
Остап помолчал.
— Ну да. Была. Ушла, пока я воевал. Вернулся — дом пустой, только записка на столе. «Прости, не могу больше ждать».
— И ты ушёл в горы?
— Не сразу. Сначала пил. Полгода. Потом понял — так и сдохнуть недолго. Продал квартиру, купил хижину, ушёл.
Катерина отставила миску.
— А ко мне ты как попал? Случайно?
— Случайно, — он повернулся к ней. — Хотя я в случайности не верю. Может, кто-то меня вёл. Может, отец твой. Или мой. Кто знает.
Она ничего не ответила. Зарницы сверкали всё ближе, и где-то далеко загрохотал гром.
— Знаешь, — сказала она через минуту, — я ведь тоже не случайно тут осталась. Могла уехать. Когда братья сбежали, я молодая была, красивая даже. Могла податься в город, найти работу, выйти замуж. Но отец заболел. Как его бросишь?
— Братья бросили.
— То братья. Я не такая.
Гроза приближалась. Первые тяжёлые капли упали на крыльцо, застучали по лопухам, что разрослись у забора.
— Пошли в дом, — сказал Остап. — Промокнешь.
Они зашли внутрь. Катерина зажгла лампу, проверила печь. В углу завозился отец — закашлял, застонал.
— Сейчас, папа. Сейчас.
Она подошла, поправила подушку, дала воды с ложечки. Старик смотрел куда-то в потолок мутными глазами, и непонятно было — узнаёт он дочь или нет.
Остап смотрел на них и думал о чём-то своём. О том, как странно устроена жизнь — одни бросают родных, не задумываясь, другие кладут на них молодость и не жалеют.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала Катерина, возвращаясь к столу. — Они же сюда не из-за денег приехали. Им земля не нужна. Они её продадут и пропьют. И всё. И сад вырубят, и дом растащат по брёвнышку. Мне не для себя жалко. Мне жалко всего, что дед и отец строили. Тут каждое дерево — память. Вот эту яблоню, что у крыльца, дед сажал, когда родился мой отец. А ту грушу, что за сараем, — когда родилась я.
Остап кивнул. Он понимал.
— Не продадут, — сказал он. — Не дадим.
«Не дадим», — отметила про себя Катерина. Не «не дашь». А «не дадим». Значит, он всё ещё думает остаться. Или просто сказал так, не подумав? Она не решилась спросить.
Ночной посетитель
Назар вернулся через неделю. Один, без Мирона.
Он появился поздно вечером, когда Катерина уже закрыла ставни и собиралась гасить лампу. Постучал в дверь — не кулаком, костяшками пальцев, вежливо.
— Кто там?
— Я. Назар. Открой.
Катерина замерла. Остап был в сарае — он теперь ночевал там каждую ночь, и она не знала, слышит ли он стук.
— Чего тебе?
— Поговорить. Мирно. Без фокусов.
Она поколебалась, но открыла. Назар стоял на пороге — один, без оружия, и выглядел он как-то иначе. Не нагло, как обычно, а устало и даже немного растерянно.
— Проходи.
Он вошёл, огляделся. Сел на лавку у стола, сгорбился, уставился в одну точку.
— Мирон в больнице, — сказал он глухо. — У него с рукой что-то серьёзное. Нерв задет, что ли. Пальцы не шевелятся.
Катерина прислонилась к печи.
— Сам виноват. Нечего было на рожон лезть.
— Сам, — согласился Назар. — Я не спорить пришёл. Я подумал тут… Мы неправы были.
Она удивлённо подняла брови. От Назара таких слов она не слышала никогда.
— Правда, что ли?
— Правда. — Он вздохнул. — Я, знаешь, когда последний раз в церкви был? На похоронах матери. И то не заходил внутрь, у ограды стоял. А тут вдруг подумал — может, это она нам наказание послала? Через того мужика?
— Мама? — Катерина невольно перекрестилась.
— Ну да. Ты же на неё похожа. И характером тоже. Упрямая.
Они помолчали. Где-то в сарае заскрипела дверь — Остап, видимо, услышал голоса и вышел. Но в дом не заходил, ждал снаружи.
— Чего ты хочешь, Назар? — спросила Катерина.
— Я не знаю. Может, прощения? Глупо звучит, да?
— Глупо.
— Вот и я думаю — глупо. После того, что мы сделали — какое уж прощение. Но ты знай — я больше не приду. И Мирону не дам. Пусть земля твоя будет. В конце концов, ты правда на ней горбатилась, пока мы… — он махнул рукой.
Катерина недоверчиво смотрела на брата. Слишком это было не похоже на него.
— И что ты будешь делать?
— Уеду. У меня в городе какая-никакая жизнь. Брошу пить, может. Попробую.
Он встал.
— Ты это… передай тому мужику спасибо.
— За что?
— За то, что остановил. Если бы не он, я бы не знаю, до чего дошёл. Может, и до убийства.
Назар вышел в ночь, и шаги его стихли за калиткой. Катерина стояла у окна, пытаясь понять — верить или нет. Слишком легко он сдался. Слишком быстро раскаялся.
Остап зашёл в дом.
— Слышал?
— Слышал.
— Что думаешь?
— Не знаю, — Остап прошёлся по комнате. — Может, правда одумался. А может, хитрит. Время покажет.
Но время шло, а Назар не появлялся. Прошёл сентябрь, наступил октябрь. Катерина собрала урожай — яблоки, груши, поздние сливы. Картошку выкопала, капусту срезала, огурцы засолила в большой дубовой бочке.
Осенние заботы
Остап остался.
Как-то само собой вышло, что он перестал говорить о возвращении в горы. Починил крышу, потом взялся за сарай, потом решил переложить печь — старая дымила и плохо держала тепло. За печью последовал погреб, за погребом — баня.
Катерина смотрела на всё это и не знала, что думать. С одной стороны, помощь была кстати — она сама уже не справлялась с хозяйством. С другой — присутствие чужого мужчины смущало. Соседи уже начали перешёптываться, и хотя Катерина никогда не обращала внимания на сплетни, осадок оставался.
— Ты надолго? — спросила она однажды, когда они вместе чинили изгородь у дальнего выпаса.
Остап вбил кол в землю, проверил, крепко ли держится.
— А ты гонишь?
— Нет. Просто спрашиваю.
— Могу уйти, — он выпрямился и посмотрел ей в глаза. — Если мешаю.
— Не мешаешь, — быстро сказала она, и тут же добавила: — Но люди болтают.
— Пусть болтают.
— Тебе легко говорить. Ты один. А мне тут жить.
Он помолчал.
— Тогда решай. Остаюсь или ухожу.
Катерина замялась. Ответ был очевиден, но произнести его вслух она не решалась. Потому что одно дело — попросить помочь по хозяйству, и совсем другое — признать, что тебе нужен кто-то рядом. Не работник, не помощник, а просто кто-то, с кем можно поговорить вечером на крыльце.
— Оставайся, — сказала она наконец. — Холода скоро. Топить надо много, дрова колоть. А у меня сил уже не хватает.
Остап кивнул и вернулся к работе. Но уголок его губ чуть дрогнул — он понял, что дрова тут ни при чём.
В конце октября ударили первые заморозки. Утром трава стояла седая от инея, лужи покрывались тонким ледком, а из колодца пришлось доставать ведро, примерзшее к стенкам.
В один из таких морозных дней Катерина проснулась от того, что отец дышал слишком громко. Хрипло, с присвистом, с каким-то бульканьем в груди.
— Папа? — она подошла к кровати.
Старик лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Дышал часто и неровно.
— Остап!
Он вбежал из сарая, на ходу натягивая рубаху. Посмотрел на старика, приложил руку ко лбу.
— Горячий. И хрипы сильные. Воспаление лёгких, похоже.
— Что делать?
— За фельдшером. Далеко он?
— В соседнее село, семь километров. Я добегу…
— Нет, — Остап уже надевал тулуп. — Ты остаёшься. Я быстрее.
Он вышел в морозную ночь и побежал по тракту, не оглядываясь. Катерина осталась с отцом, меняла ему холодные компрессы и молилась про себя — неумело, спотыкаясь на словах, потому что не молилась уже много лет.
Фельдшер приехал через час. Старый, сонный, всем недовольный.
— Ну что тут у вас? — он склонился над больным, послушал дыхание через деревянную трубку. — Плохо. Очень плохо. Нужны лекарства, а их нет. В район надо везти.
— Как везти? — Катерина всплеснула руками. — На чём? Телегу трясёт, он не доедет.
— Тогда не знаю, — фельдшер развёл руками. — Я сделал что мог.
И уехал. А старику становилось всё хуже.
Долгая ночь
К утру отец совсем ослаб. Дышал еле слышно, пульс нитевидный, лицо серое. Катерина сидела у его постели и держала за руку — холодную, сухую, почти невесомую.
— Ты только не уходи, папа, — шептала она. — Пожалуйста. Рано ещё. Я не готова.
Остап топил печь и кипятил воду. Иногда подходил, смотрел на старика, качал головой.
— Держится.
— Да. Он всегда держался. Всю жизнь.
В полдень старик открыл глаза. Впервые за долгое время — осмысленно, ясно. Посмотрел на дочь, потом перевёл взгляд на Остапа.
— Ты… — прошептал он.
— Я тут, папа. Я рядом.
Старик слабо качнул головой. Он смотрел не на Катерину, а на Остапа.
— Ты… береги… её…
Голос сорвался, и старик закашлялся. Катерина бросилась дать воды, но он уже закрыл глаза и снова провалился в забытьё.
Остап стоял неподвижно. Он понял, что сейчас произошло. Умирающий принял его за кого-то — может, за мужа дочери, которого никогда не было. А может, узнал. Кто знает, что видят люди на пороге.
Старик прожил ещё три дня. Умер тихо, во сне, под утро. Катерина проснулась, подошла к кровати и сразу поняла — всё. Грудь не вздымается, рука уже совсем ледяная.
Она не плакала. Просто села на пол у кровати и сидела так долго, пока Остап не поднял её и не увёл на кухню.
— Я сам, — сказал он. — Посиди тут.
И занялся тем, что нужно делать в таких случаях. Обмыл тело, переодел в чистую рубаху, что лежала наготове уже два года. Сколотил гроб из досок, что остались от починки сарая. Выкопал могилу на сельском кладбище, рядом с женой старика и его родителями.
Хоронили через день. Народу пришло немного — сосед Степан, две старухи, что помнили Маркияна ещё молодым, фельдшер, который лечил его когда-то, и несколько мужиков, помогавших копать. Священник приехал из райцентра, отслужил короткую панихиду, сказал что-то про вечный покой и уехал — у него было ещё трое покойников в тот день, сезон простуд.
Катерина стояла над могилой и смотрела, как комья земли падают на крышку гроба. Рядом стоял Остап, чуть позади, как будто охраняя её от всего мира.
— Вот и всё, — сказала она, когда могилу засыпали. — Теперь я одна.
— Не одна, — тихо ответил Остап.
И она ничего не сказала. Просто взяла его под руку, и они пошли домой — через всё село, мимо перешёптывающихся старух, мимо любопытных глаз. Не прячась, не стесняясь. Просто шли вдвоём по грязной осенней дороге, а впереди бежал рыжий Степан, размахивая веткой и крича что-то про новую жизнь.
Зима
Снег выпал в ноябре, и сразу лёг плотно, надолго. Дороги замело, и село отрезало от внешнего мира. Катерина с Остапом остались вдвоём в заснеженном доме на краю леса.
Странное было время — тихое, спокойное, почти нереальное. По вечерам они сидели у печи. Катерина вязала — распустила старый отцовский свитер и перевязывала его на носки для Остапа, потому что его обувка была дырявая, а ноги мёрзли. Остап вырезал что-то из дерева — ложки, миски, фигурки зверей, которые потом дарил Катерине.
Она складывала фигурки на подоконник, и к Рождеству там уже собрался целый зверинец — медведь, заяц, лиса и какой-то зверь, похожий на волка, но с добрыми глазами.
— Это кто? — спросила Катерина, разглядывая последнюю фигурку.
— Не знаю. Просто вырезалось.
— На тебя похож.
Остап усмехнулся.
— Я что, такой страшный?
— Не страшный. Одинокий.
Они помолчали. За окном выл ветер, и где-то в трубе завывало в ответ. Катерина отложила вязание.
— Остап, а ты когда-нибудь думал… ну… о семье? Детях?
Он отложил нож.
— Думал. Когда-то. Давно.
— А сейчас?
— Сейчас поздно уже. Мне сорок пять. Какие дети.
— Сорок пять — не старость, — тихо сказала она.
Он посмотрел на неё. В свете лампы она выглядела моложе своих лет — румянец от печи, блестящие глаза, волосы, выбившиеся из-под платка.
— Ты о чём? — спросил он прямо.
Катерина опустила глаза.
— Я не знаю. Просто… ты здесь уже четыре месяца. Живёшь в моём доме, ешь мою стряпню, чинишь мою крышу. А кто ты мне?
— А кто я тебе? — вопросом на вопрос ответил Остап.
— Я и спрашиваю.
Он встал, подошёл к окну. Там, за замёрзшим стеклом, кружились снежинки, и луна освещала их, делая похожими на рой светлячков.
— Я тебе никто, — сказал он наконец. — По документам. А по жизни… я не знаю. Я за эти годы отвык от людей. От женщин тем более. Не знаю, как это — быть с кем-то.
— А ты попробуй, — сказала она и сама испугалась своих слов.
Он повернулся. Она сидела всё так же — с вязанием на коленях, но пальцы дрожали.
— Катя…
— Не надо ничего говорить, — перебила она. — Я понимаю. Не хочешь — не надо. Я не напрашиваюсь.
Он подошёл и сел рядом. Взял её руку в свою — большую, шершавую от работы.
— Ты хорошая, Катя. Очень хорошая. Но я боюсь.
— Чего?
— Что испорчу тебе жизнь. Я не простой человек. У меня прошлое, которое не отпускает. Иногда ночами просыпаюсь — и не могу понять, где я. Кричу. Пугаюсь.
— Я тоже пугаюсь, — сказала она. — Каждую ночь слушаю, дышит ли отец. А теперь — дышишь ли ты в своём сарае.
Они просидели так до рассвета. Не говорили больше ни о чём важном — просто молчали, держась за руки, и слушали, как потрескивают дрова в печи и воет ветер в трубе.
Весна
А весной всё изменилось.
Сошёл снег, и вместе с талой водой пришли новости. В село вернулся Мирон — без брата, один. Остановился у дальних родственников, ни с кем не разговаривал, только ходил по улицам и смотрел на дом Катерины издалека.
— Чего ему надо? — спрашивала Катерина у Остапа. — Опять что-то задумал?
— Не похоже. Он один, без Назара. Может, поговорить хочет.
И точно — через неделю Мирон пришёл. Постучал, вошёл, сел на лавку. Выглядел он плохо — похудел, осунулся, рука всё ещё висела плетью.
— Назар умер, — сказал он глухо. — Зимой ещё. Замёрз пьяный в сугробе.
Катерина охнула и перекрестилась.
— Как же так?
— А вот так. Пил сильно. Я говорил ему — остановись, а он не слушал. После того, как мы сюда ездили, совсем с катушек слетел. Винил себя. Винил меня. А потом просто не проснулся однажды утром.
Мирон замолчал. Катерина не знала, что сказать. Назар был жестоким и несправедливым, но он был её братом.
— Похоронили по-человечески? — спросила она наконец.
— Похоронили. Я всё сделал. А теперь пришёл сказать — прости, если можешь. Мы неправы были. Очень неправы.
Он заплакал. Скупо, скупо — слёзы текли по небритым щекам, падали на стол.
Катерина подошла и обняла брата. Впервые за много лет.
— Ладно. Что уж теперь. Бог простит.
Остап стоял у двери и смотрел на эту сцену. Он понимал — что-то закончилось. Старая вражда, обиды, страх. Теперь всё будет по-другому.
Новое начало
Летом Остап и Катерина расписались. Тихо, без гостей, без белого платья. Просто сходили в сельсовет, поставили подписи и вернулись домой.
— Ну вот, — сказала Катерина, разглядывая свидетельство о браке. — Теперь ты не никто. Теперь ты муж.
— Муж, — повторил Остап, пробуя слово на вкус. — Странно звучит.
— Привыкнешь.
И он привык. Постепенно, не сразу. Перестал просыпаться по ночам с криками. Начал улыбаться. Иногда даже шутил — неуклюже, но Катерина смеялась.
Хозяйство крепло. Остап купил на ярмарке корову, двух поросят и пяток овец. Починил хлев, расширил огород, провёл воду от родника. Соседи удивлялись — откуда у Катерины силы взялись на такой подъём? А она просто светилась изнутри.
— Беременная, что ли? — спросила однажды соседка.
Катерина улыбнулась.
— Нет. Просто счастливая.
К осени собрали небывалый урожай. Яблок было столько, что ветки ломались. Груши — наливные, медовые. Сливы — синие, как чернила. Катерина варила варенье, сушила фрукты, делала вино — и в доме пахло летом, хотя за окнами уже шуршали октябрьские дожди.
В один из таких вечеров они сидели на крыльце, как когда-то год назад. Те же две кружки с чаем, тот же вид на темнеющую долину. Только теперь они сидели ближе друг к другу, и Остап держал Катерину за руку.
— Знаешь, — сказала она, — я иногда думаю — если бы братья не приехали тогда, мы бы не встретились.
— Встретились бы, — ответил он. — Я всё равно спустился бы в долину. Кофе кончился.
Она рассмеялась.
— Кофе! Всё из-за кофе.
— Нет, — он посмотрел на неё. — Всё из-за тебя.
Они замолчали, глядя на закат. Где-то далеко, на лесистом склоне, горел костёр — может, охотники, а может, просто путники. И пахло дымом, яблоками и осенью. И было так хорошо, что не хотелось ни говорить, ни думать. Просто сидеть и знать — всё получилось правильно.
