В прихожей пахло старой краской и мокрым зонтом — бабушка держала его раскрытым у батареи с прошлой недели. Таня щёлкнула выключателем, свет мигнул и загорелся тускло, будто нехотя. На полке лежала стопка писем, сверху — конверт с иркутским штемпелем. Она его не открывала.
— Ты опять молчишь, — сказала бабушка, появляясь из кухни в халате с выцветшими розами. В руке у неё была ложка, которой она, видимо, помешивала что-то в кастрюле.
— Я не молчу. Я думаю.
— Думать можно вслух. А то сидишь, как чужая.
Таня стянула шарф, намотала его на перила. Это был шарф мамы, и бабушка каждый раз смотрела на него так, будто он мог что-то рассказать.
На кухне чайник уже кипел, крышка подпрыгивала с коротким металлическим стуком. Бабушка сняла его с плиты, будто боялась, что шум разбудит кого-то, кого в квартире давно не было.
— Опять про Колчака читала? — спросила она, не глядя.
— Да.
— И чего там? Опять легенды?
— Там про остров. Он назвал его в честь женщины. А потом будто бы предал её.
Бабушка поставила чашку перед Таней. Чай был слишком крепкий, на дне плавали чаинки.
— Предал — слово громкое, — пробормотала бабушка и села напротив, сложив руки на столе. Пальцы у неё были сухие, с заметными венами, и Таня вдруг подумала, что эти руки столько раз стирали, гладили, чинили, а теперь просто лежат, будто ждут, когда их попросят о чём-то.
— А какое не громкое? — спросила Таня.
— Обычное. Такое, что каждый день случается. Не специально, а просто… вышло.
Пауза повисла между ними, как пар над чашкой. Таня хотела спросить, о чём она, но не стала. Боялась, что ответ будет про маму. Или про папу. Или про всех сразу.
Глава 2. Письмо из Иркутска
Конверт был тонкий, почти прозрачный, будто внутри не письмо, а записка на полстраницы. Таня провела пальцем по штемпелю, чувствуя неровности краски.
— Не тяни, — сказала бабушка, стоя в дверях. Она уже сняла халат и надела свитер, будто собиралась выйти, но всё ещё стояла.
Таня надорвала край, вытащила лист. Почерк был мелкий, наклонённый вправо, как будто человек писал на ходу.
«Таня, если ты читаешь это, значит, бабушка всё-таки решилась передать. Я не знаю, как начать. В Иркутске есть дом, где, по слухам, держали Колчака перед расстрелом. Я туда ходил. И нашёл одну вещь. Не хочу писать, какую, пока не увижу тебя. Приезжай. Или хотя бы ответь. Твой дядя Саша».
Таня подняла глаза. Бабушка смотрела в окно, будто там что-то происходило.
— Он пишет, что нашёл что-то, — сказала Таня.
— Знаю. Он мне звонил.
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что ты и так всё время в этих легендах. А жизнь тут. На кухне. В магазине. В поликлинике.
Голос у бабушки дрогнул на последнем слове, и Таня поняла, что речь не про поликлинику. Речь про то, что бабушка боится её отпускать. Даже на пару дней. Даже в Иркутск.
— Я съезжу, — тихо сказала Таня.
— На что? На какие деньги?
— Найду. Подработаю. Или…
— Или что? Продашь мамин шарф?
Они обе замолчали. Шарф так и висел на перилах, немного сползший, будто сам хотел спрятаться.
Глава 3. Разговор у подъезда
Во дворе пахло бензином и мокрой листвой. Миша курил у подъезда, стряхивая пепел в пустую банку из-под кофе. Он поднял голову, когда Таня подошла.
— Куда собралась? — спросил он, не выпуская сигарету изо рта.
— В Иркутск.
— Серьёзно? А деньги?
— Найду.
— Ага. Как всегда. «Найду». А потом сидишь без копейки и просишь в долг.
Таня сжала кулаки в карманах. Ей хотелось сказать что-то резкое, но вместо этого она просто посмотрела на Мишу. На его куртку с оторванной пуговицей, на пятно на рукаве, на то, как он избегал её взгляда.
— Если не веришь — не помогай, — сказала она.
— Я и не собирался. Просто… не хочу, чтобы ты опять на что-то надеялась, а потом плакала.
Он затушил сигарету о стену, смял банку и бросил в урну. Промахнулся. Банка покатилась по асфальту, звякнула и остановилась у бордюра.
— Прости, — буркнул он, наклоняясь за ней.
— Не надо.
Но он всё равно поднял банку и положил в урну. И только потом пошёл прочь, не оглядываясь.
Глава 4. Сбор вещей
В комнате было тесно: кровать, стол, шкаф, который скрипел при каждом движении. Таня вытаскивала вещи из ящиков, складывала в сумку. Носки, свитер, джинсы, мамин шарф. Она положила его сверху, как будто он должен был что-то защитить.
Бабушка стояла в дверях, держа в руках старую фотографию. На ней была молодая женщина в пальто, с косой через плечо. Таня не знала, кто это.
— Возьми, — сказала бабушка и протянула фото.
— Зачем?
— Вдруг пригодится.
Таня взяла. Картон был шершавый, края немного загнулись.
— Это кто? — спросила она.
— Прабабушка. Она в Иркутске жила. До революции.
Таня хотела спросить больше, но бабушка уже отвернулась и пошла на кухню. Хлопнула дверца шкафа, загремели кастрюли. Обычный звук. Но теперь он звучал как прощание.
Глава 5. Вокзал
На вокзале было шумно: объявления, шаги, скрип тележек. Таня стояла у табло, пытаясь разобрать, какой путь у её поезда. Рядом женщина катила чемодан на одном колесе, он подпрыгивал и стучал. Мужчина в кепке кричал в телефон: «Да я же сказал, что приеду!»
Таня достала билет. Пальцы дрожали, и она чуть не выронила его. Кто-то подхватил билет снизу, не дал упасть.
— Держи, — сказал парень в куртке с капюшоном. Глаза у него были спокойные, будто он каждый день ловил чужие билеты.
— Спасибо, — прошептала Таня.
— Не за что. Ты одна едешь?
— Да.
— Далеко?
— В Иркутск.
— Ого. Ну… счастливого пути.
Он улыбнулся и пошёл дальше, растворившись в толпе. Таня сжала билет в кулаке. Теперь он был тёплый.
Поезд гудел, как будто звал её. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Сумка была тяжёлой, но она не хотела её ставить. Боялась, что если поставит — не сможет снова поднять.
Глава 6. В купе
В купе пахло чаем и старыми одеялами. Напротив сидела женщина лет пятидесяти, в вязаной кофте. Она смотрела в окно, где мелькали столбы и редкие дома.
— Первый раз в Иркутск? — спросила женщина, не поворачиваясь.
— Да.
— А зачем?
— Родственник там. И… кое-что найти надо.
— Кое-что всегда найти надо, — пробормотала женщина и наконец посмотрела на Таню. Взгляд у неё был усталый, но не злой.
— Вы давно ездили?
— Последний раз — когда мужа хоронили. Там и осталась бы, да дочка не пустила. Сказала: «Мама, тут твоя жизнь». А я думаю: а где она, жизнь-то? То ли тут, то ли там, где всё знакомое.
Таня не знала, что ответить. Она просто кивнула, будто это было достаточно.
Женщина достала термос, налила чай в пластиковый стаканчик. Протянула Тане.
— Пей. Дорога длинная.
Чай был горячий, чуть горьковатый. Таня держала стаканчик обеими руками, чтобы не пролить. За окном темнело, и огни станций вспыхивали, как случайные мысли.
Глава 7. Иркутск
Город встретил её ветром и запахом реки. Таня вышла из вокзала и остановилась, вдыхая холодный воздух. Рядом стоял дядя Саша — в старой куртке, с рюкзаком за плечом. Он махнул рукой, когда увидел её.
— Приехала, — сказал он, подходя ближе. И обнял, крепко, по-родственному, без лишних слов.
— Приехала, — повторила Таня, уткнувшись ему в плечо. От него пахло табаком и чем-то ещё — может, лесом, может, дорогой.
Они пошли к машине, молча. Только раз дядя Саша спросил:
— Устала?
— Немного.
— Сейчас поедем. Есть одно место. Ты хотела про Колчака… Так вот. Я там был.
Машина тронулась, и город поплыл мимо: старые дома, новые вывески, светофоры, люди с зонтами. Таня смотрела в окно и думала, что, возможно, она ищет не легенду. А что-то своё. То, что прячется за этими историями.
Финал. Недосказанное
Дом стоял на тихой улице, почти у самой реки. Краска на стенах облупилась, но крыльцо было аккуратно подметено. Дядя Саша достал ключ, повернул в замке. Дверь скрипнула, впуская их внутрь.
В комнате пахло пылью и старыми книгами. На столе лежала папка, перевязанная бечёвкой. Дядя Саша подошёл к ней, провёл пальцем по обложке, будто проверяя, на месте ли она.
— Тут документы, — сказал он тихо.
— Чьи?
— Не знаю. Может, ничьи. А может, как раз тех, кого мы ищем.
Таня подошла ближе. Папка была тяжёлая. Она потянулась к бечёвке, но остановилась. Посмотрела на дядю. Он кивнул, будто разрешая.
Она развязала узел. Бумага шелестела, как шёпот.
И на первой странице было имя. То самое. То, с которого всё началось.
Таня замерла. За окном шумела река. Где-то далеко хлопнула дверь. И в этой тишине она вдруг поняла: самое важное ещё впереди. А может, уже случилось.
Она не знала.
И никто не знал.
