— Какая шутка? — Катя отставила коробку с медовиком в сторону. — Я уже на новом месте. Ключи получила, сумки разобрала.
— Ты… — Раиса Михайловна запнулась. — Ты что, серьёзно? А как же Артёмушка? А как же семья?
Катя не ответила. Смотрела на реку, на чаек, которые кружили над водой.
— Катя, ты девочка умная, — свекровь перешла на доверительный полушепот. — Ну что ты делаешь? Подумай. Мужчинам иногда нужно прощать. Они такие, они не всегда понимают, что женщине нужно внимание. Но ты же не бросишь его? Он же без тебя пропадёт.
— Раиса Михайловна, — Катя помолчала, подбирая слова. — Вы знаете, когда у нас был день рождения в прошлом году?
Молчание.
— Я не помню, — призналась свекровь. — Но я старенькая уже, мне простительно.
— Артёму тоже простительно? Ему тридцать пять, он мужик в самом расцвете, как он сам говорит. Но он не помнит мой день рождения уже третий год. Он не помнит, когда у меня собеседование было. Он не помнит, что у моей мамы операция была в прошлом году. Зато он помнит, что у вас давление. Всегда. Каждый раз.
— Так у меня правда давление! — голос Раисы Михайловны стал резче. — Ты что, мне не веришь?
— Верю, — сказала Катя. — Но давление бывает у всех. У меня тоже, например, когда я тяну на себе и работу, и дом, и его вечные «мама позвонила». Но вы никогда об этом не спрашивали.
Повисла тишина.
В трубке слышно было, как Раиса Михайловна тяжело дышит — то ли от возмущения, то ли действительно давление подскочило.
— Ты… ты неблагодарная, — наконец выдавила она. — Мы тебя как родную приняли. Артёмушка тебя из той жизни вытащил, из общаги, а ты… ты теперь такая?
Катя закрыла глаза.
Из той жизни. Из общаги. Это было семь лет назад, когда она только закончила университет и снимала крошечную комнату в общежитии на окраине. Артём тогда работал менеджером в автосалоне, жил с мамой, но казался таким взрослым и уверенным.
Она правда думала, что он её спасает.
Оказалось — просто пересадил из одной клетки в другую.
— Спасибо за звонок, Раиса Михайловна, — сказала Катя. — Передайте Артёму, что документы пришлю по почте.
— Какие документы?
— На развод.
Она нажала отбой.
Первый вечер в новой квартире
Солнце село быстро. Катя включила свет в комнате — единственную лампочку, которая свисала с потолка на голом проводе. Риелтор Олеся обещала, что завтра приедет электрик и сделает нормальное освещение, но сегодня придётся так.
Катя достала из сумки плед — старенький, клетчатый, который забрала из дома. Мамин. Она его давно хотела взять, но Артём ворчал: «Это нам бабушка подарила, не выноси».
Вынесла.
Плед пах домом — тем, старым, где мама жарила пирожки и папа читал газету на кухне. Хотя папа умер пять лет назад, а мама переехала в меньшую квартиру, запах остался — смесь стирального порошка, яблок и ещё чего-то тёплого.
Катя завернулась в плед, села на подоконник.
Телефон разрывался.
Артём писал сообщения — одно за другим.
«Ты с ума сошла»
«Вернись, поговорим»
«Мама расстроена»
«Ты даже не представляешь, что ты делаешь»
«Я твой муж»
«Куда ты поехала??»
«Ответь»
Катя прочитала всё, потом перевела телефон в беззвучный режим и положила на подоконник экраном вниз.
Она не хотела его видеть. Или слышать. Или думать о нём.
Сейчас хотелось только сидеть на холодном подоконнике, кутаться в мамин плед и смотреть на огни на той стороне реки.
Внизу лаяла собака. Кто-то громко разговаривал по телефону — слышно было каждое слово, потому что двор у нового дома был как колодец, акустика отличная.
— …нет, я тебе точно говорю, он с ней уже два месяца встречается, а я дура…
Катя невольно улыбнулась. Ночные дворовые откровения — это то, чего она давно не слышала. В их старом доме, с пластиковыми окнами и хорошей звукоизоляцией, было тихо, как в склепе. Соседей не слышно, улицы не слышно, только Артём храпит в спальне.
Здесь — жизнь. Громкая, чужая, непонятная, но настоящая.
Утро следующего дня
Проснулась Катя от солнечного света.
Она забыла купить шторы. Вчера было не до того. Спала на полу — надувной матрас, который дала Олеся, спустил к трем часам ночи. Катя лежала на жёстком полу, голову подложила под сумку и проспала так до шести утра.
Плечо затекло, спина болела. Но почему-то было хорошо.
Она встала, размялась, пошла на кухню.
Пустая квартира — одна комната, кухня четыре квадрата, крошечный санузел. Но это её. И никто не скажет: «Кать, убери это», «Кать, не ставь сюда», «Кать, мама приедет, приберись».
Она открыла кран. Вода шла, горячая, нормальная.
Включила чайник. Достала кружку — ту самую, с белым медведем.
Нашла пачку печенья, которую сунула в сумку утром, когда собиралась. Овсяное, с изюмом. Чай заварила простой, чёрный, пакетированный.
Всё это — чай, печенье, кружка, пустая кухня — казалось ей праздником.
Она даже не знала, что так бывает. Что можно просто сидеть утром на голой кухне, пить чай из своей кружки и чувствовать себя свободной.
В дверь постучали.
Катя вздрогнула.
Стук повторился — настойчивый, громкий.
Она подошла к двери, посмотрела в глазок.
Артём.
Стоял в дверях с пакетом в руке. В том самом пиджаке, который вчера бросил на спинку кресла. Волосы не расчёсаны, лицо красное — то ли от холода, то ли от злости.
Катя открыла не сразу.
Потом щёлкнула замком и приоткрыла дверь на цепочке.
— Как ты меня нашёл? — спросила без приветствия.
— Олеся твоя сказала, — буркнул он. — Я позвонил, сказал, что жена пропала. Она адрес дала.
Катя мысленно выругалась. Олеся, конечно, добрая душа, но язык без костей.
— Открой, — Артём дёрнул дверь. — Поговорить надо.
— Говори так.
— Не могу так. Открой, я замерз.
Катя посмотрела на него. Пиджак тонкий, под ним футболка, на ногах кеды — он правда замёрз. Но она помнила, как он вчера кричал про мозги. И как не поздравил. И как съел её медовик в прошлом году — не спросив, можно ли, просто открыл холодильник и съел половину.
Закрыла дверь, сняла цепочку, открыла.
Артём вошёл, огляделся.
— Ни хрена себе, — сказал протяжно. — И это называется квартира? Да тут моя кладовка больше.
Катя промолчала. Прошла на кухню, налила себе ещё чаю. Рука не дрожала — она проверила.
— Ты чего молчишь? — Артём зашёл на кухню, упёрся руками в дверной косяк. — Я к тебе приехал, между прочим. Полгорода объехал.
— Спасибо, — сказала Катя. — Чаю хочешь?
— Не хочу я чаю! — Он швырнул пакет на стол. Тот глухо стукнулся, и оттуда вывалилась бутылка коньяка и коробка конфет. — Это тебе. Вчера купил. Поздравить хотел.
— Вчера?
— Ну да. После того, как ты ушла. Я специально поехал в магазин. Думал, ты вернёшься, а ты…
— Артём, — Катя поставила кружку на стол. — Ты вчера был у мамы.
— Ну и что? Я потом поехал.
— Ты написал мне сообщения вчера. Ни в одном не было поздравления.
Он замялся.
— Я… ну, растерялся. Ты ушла, я не ожидал. А потом уже поздно было.
Катя смотрела на него.
Семь лет.
Семь лет она верила в такие объяснения. Верила, что он правда растерялся. Что он правда хотел, но не успел. Что он правда её любит, просто не умеет показывать.
Сейчас она видела его насквозь.
Ему было неловко. Не больно, не страшно, не обидно. Просто неловко — потому что удобная жена вдруг взяла и ушла. И теперь нужно что-то делать. Выглядеть нормальным мужчиной, который заботится.
— Забери, — сказала Катя, кивнув на пакет.
— Что?
— Коньяк и конфеты. Я не пью и сладкое мне нельзя — у меня диабетическая предрасположенность, ты забыл?
Артём моргнул.
— Ты же… ты всегда ела конфеты.
— Я делала вид. Чтобы ты не расстраивался, что купил не то.
Он молчал. Потом выдохнул, сел на табуретку — единственную, которую Катя вчера нашла в квартире.
— Кать, ну что ты делаешь? — голос стал тише, почти жалобным. — Давай спокойно поговорим. Я же не враг тебе.
— Хорошо, — сказала Катя. — Давай.
Она села напротив.
— Ты меня любишь? — спросила прямо.
Артём отвёл глаза.
— Ну… конечно. Ты моя жена.
— Я не про статус. Я про чувства. Ты меня любишь?
— А что это за вопросы такие? — Он заёрзал. — Мы же не в сериале.
— Ты когда в последний раз говорил мне что-то приятное? Не «спасибо за ужин», а просто так?
— Ну… — Он задумался. — Не помню.
— Я помню. Два года назад. Ты сказал, что у меня красивые волосы, когда я покрасилась. И то — потому что твоя коллега заметила, а ты поддержал разговор.
Артём вскочил.
— Знаешь что! Ты просто решила меня унизить! Припомнить всё! Я за семь лет что, ничего не делал? Машину водил? Квартиру оплачивал? Ремонт сделал?
— Какой ремонт? — Катя повысила голос — в первый раз за этот разговор. — Ты поклеил обои в коридоре и три года не мог доделать ванную! Я сама плитку клала, потому что ты всё откладывал!
— Так я работал!
— Я тоже работала! И готовила, и убирала, и твоей маме помогала, когда у неё давление!
Артём замолчал.
Стоял посреди крошечной кухни, сжав кулаки. Дышал тяжело.
— Я сейчас уйду, — сказал глухо. — И не вернусь. Будешь тут одна куковать. В своей конуре.
— Уходи, — ответила Катя.
Он развернулся и вышел. Хлопнул дверью так, что со стены упала забытая кем-то вешалка.
Катя осталась сидеть.
Чай остыл. Конфеты из пакета высыпались на стол — “Красный мак”, дешёвые, в жёлтой упаковке.
Она взяла одну, развернула, положила в рот.
Сладко. Приторно. Точно не для неё.
Разговор с сестрой
Через час позвонила Лена, сестра.
— Ты где?! — голос у неё был взволнованный. — Мама сказала, Артём звонил, искал тебя. Я ему ничего не сказала, но ты объясни, что случилось.
Катя рассказала. Коротко, без подробностей — про день рождения, про свекровь, про новую квартиру.
Лена слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Я знала. Я давно знала, что ты уйдёшь.
— Почему не сказала?
— Ты бы не послушала. Ты его любила. Вернее, любила того, кем он притворялся первые два года.
Катя не ответила.
— Ты где сейчас? Я приеду, — сказала Лена. — Вечером. С вином и нормальным тортом. Не этим твоим медовиком.
— У меня даже стульев нет.
— Ничего. Посидим на полу. Как в детстве.
Лена приехала в семь.
Привезла торт «Прага», две бутылки красного полусладкого, пакет с едой — сыр, колбаса, огурцы, хлеб. И свёрток.
— Это тебе, — сказала, протягивая свёрток. — С новосельем.
Катя развернула. Там были шторы — лёгкие, бежевые, с мелким цветочком.
— Я помню, ты такие в магазине смотрела полгода назад, — сказала Лена. — Я тогда подумала — пригодятся.
Катя прижала шторы к груди.
Лена обняла её. Молча. Крепко.
Так они и стояли посреди пустой комнаты, пока за окном темнело.
Как вешать шторы без мужа
Повесить шторы оказалось не так просто.
Лена привезла дрель — одолжила у соседа. Катя никогда не держала дрель в руках, но делать нечего. Встала на табуретку, приложила к стене кронштейн, нажала на кнопку.
Дрель взвизгнула, стена крошилась, пыль летела в лицо.
— Держи ровнее! — крикнула Лена снизу.
— Я стараюсь!
Дырка получилась кривая, кронштейн съехал в сторону. Пришлось переделывать.
Со второй попытки получилось лучше. С третьей — почти ровно.
Когда Катя наконец повесила карниз и закрепила шторы, она слезла с табуретки, отошла к двери, посмотрела.
— Ну как? — спросила.
— Обычно, — сказала Лена. — Но твоё.
Катя улыбнулась.
Они порезали сыр, открыли вино, сели на пол — прямо на линолеум. Торт разрезали пластиковым ножом, который Катя нашла в сумке — остался ещё со старой работы, когда она брала обеды с собой.
— За тебя, — сказала Лена, поднимая пластиковый стаканчик. — За новую жизнь.
— За то, чтобы не бояться, — ответила Катя.
Чокнулись.
Вино было тёплым — холодильника пока не было. Но вкусным.
— А помнишь, как мы в детстве прятались в шкафу? — спросила Лена. — И мама искала нас, кричала, а мы сидели тихо-тихо и хихикали в кулак.
— Помню. Я тогда ботинком тебе по ноге наступила.
— И синяк был неделю.
Они смеялись. Пили вино. Ели торт прямо руками — вилок тоже не было.
В какой-то момент Катя посмотрела на сестру и сказала:
— Лен, а ты знала, что он меня не любит?
Лена перестала жевать.
— Догадывалась. Но ты сама должна была понять. Сама.
— Я поняла. Вчера.
— Молодец, что не поздно.
Катя отпила ещё вина.
За окном уже совсем стемнело. На той стороне реки зажглись огни. В квартире пахло пылью, краской и тёплым вином.
Катя почувствовала, как по щеке течёт слеза.
Не вытерла.
Пусть.
Звонок маме
На следующий день позвонила мама.
— Катюша, — голос у неё был спокойный, даже слишком, — Лена мне всё рассказала. Ты как?
— Нормально, мам.
— Не ври. Я мать, я чувствую.
Катя замолчала.
— Приезжай ко мне, — сказала мама. — Поживи немного. Отойдёшь.
— Мам, у меня работа. И квартира. Я не могу.
— А я тебя не уговариваю. Я говорю — приезжай, когда сможешь. Я суп сварю. Твой любимый, с фрикадельками.
Катя сглотнула комок.
— Приеду. На выходных.
— Вот и хорошо. И не смей одна мучиться. Ты не одна, поняла?
— Поняла, мам.
Положила трубку.
Села на подоконник — уже привычное место. Смотрела на реку.
День был серым, но сухим. Чайки кружили — белые пятна на сером небе.
Одна села на перила балкона — той стороны, чужой. Посмотрела на Катю, склонила голову.
— Тоже мне, пришла смотреть, — сказала Катя чайке. — Хочешь печенья?
Чайка не ответила, улетела.
Артём сдаваться не собирался
Через два дня — среда, середина рабочей недели — на работу Кате пришло письмо.
Не электронное, а обычное, бумажное. Секретарша передала: «Какой-то мужчина принёс, сказал передать лично в руки».
Катя открыла конверт.
Внутри — открытка.
С днём рождения, цветочки, сердечки. Подпись: «Твой любящий муж».
Катя повертела открытку в руках. Недорогая, из ближайшего киоска. И явно куплена сегодня — на это указывала свежая типографская краска, которая пахла.
Она положила открытку в стол, в ячейку «разное».
Через час пришло сообщение от Артёма: «Ты получила? Я правда тебя люблю. Давай попробуем сначала».
Катя не ответила.
Она смотрела на экран, потом перевела взгляд на открытое окно. За окном была стройка — новый жилой комплекс. Стучали молотки, кто-то кричал, поднималась строительная пыль.
Попробуем сначала.
А что сначала?
Сначала было хорошо. Первый год — цветы, свидания, совместные фото. Второй — свадьба, скромная, но Катя была счастлива. Третий — начало: «мама позвонила», «маме нужно помочь», «мама расстроена».
Четвёртый — когда Катя попросила Артёма поехать с ней к её маме в больницу, а он сказал: «У мамы давление, не могу оставить».
Пятый — когда Катя получила повышение, а он сказал: «Ну, у тебя работа не пыльная, сидишь в офисе».
Шестой — когда она впервые подумала: «А может, уйти?».
Седьмой — когда поняла: надо.
Катя закрыла сообщение, взяла папку с договорами и пошла к начальнице.
Работать.
Две недели спустя
За две недели Катя обставила квартиру.
Купила диван — маленький, угловой, серый. Стулья — два штуки, простые, деревянные, из Икеи. Стол — раздвижной, чтобы можно было поставить на кухне, а в сложенном виде он висел на стене.
Холодильник — маленький, синий. Смешной, с круглыми дверцами. Лена сказала: «Ты что, из детства не вышла?». Катя ответила: «Пусть радует».
Купила цветок. Замиокулькас — тот, который «долларовое дерево». Лена сказала, что он привлекает деньги. Катя не верила, но цветок понравился.
Поставила на подоконник.
Поливала его утром, перед работой. Говорила с ним: «Ну что, расти давай».
Цветок не рос. Но и не вял. Уже хорошо.
Первая ночь, когда не приснился Артём
Катя проснулась в поту.
Приснилось, что она в самолёте. Сидит в последнем ряду, колени упираются в спинку впереди стоящего кресла. Рядом плачет ребёнок. А впереди, за шторкой, сидит Артём. Пьёт вино, улыбается.
Она хотела крикнуть, но не могла — голос пропал.
Проснулась в половине пятого утра.
Сердце колотилось.
Катя включила свет, села на диване. Плед — мамин — лежал рядом. Она завернулась в него, как в кокон.
Никакого самолёта. Никакой шторки. Просто пустая квартира, холодный пол и синий холодильник на кухне.
Она встала, налила воды. Выпила стоя, глядя в окно.
За окном было темно. Горел фонарь, и вокруг него кружились мотыльки.
— Всё, — сказала она вслух. — Он там. Я здесь.
И почему-то стало легче.
Неожиданный визит
В субботу, когда Катя мыла окна, в дверь снова постучали.
Она подумала — Лена, предупредила же, что приедет помочь.
Открыла.
На пороге стояла Раиса Михайловна.
В шубе, с палкой — хотя Катя знала, что палка нужна только для того, чтобы опираться, и никакой инвалидности у свекрови нет. С сумкой, из которой торчал свёрток.
— Здравствуй, Катя, — сказала Раиса Михайловна тоном, не терпящим возражений. — Пригласишь войти или так и будешь держать на пороге?
Катя хотела сказать «нет». Хотела закрыть дверь.
Но что-то — то ли воспитание, то ли любопытство — заставило отступить и пропустить свекровь.
— Проходите, — сказала сухо.
Раиса Михайловна вошла, огляделась. Прошлась по комнате, тронула шторы (Катя внутренне вздрогнула), заглянула на кухню.
— Уютно, — сказала неожиданно. — Я думала, хуже.
Она села на стул, положила палку рядом. Посмотрела на Катю.
— Я пришла поговорить. По-женски.
— О чём?
— О тебе. О нём. О семье.
Катя села напротив.
— Раиса Михайловна, я не вернусь. Вы зря приехали.
— Я не просить тебя вернуться, — свекровь покачала головой. — Я понять хочу. Почему?
— Вы серьёзно? — Катя посмотрела ей в глаза. — Вы правда не понимаете?
— Понимаю, — тихо сказала Раиса. — Всё понимаю.
Она помолчала.
— Я знаю, какой Артём. Я его растила одна, после того как отец ушёл. Баловала. Всегда баловала. И теперь вот…
Она замолчала, теребя край шубы.
— Он хороший, — добавила тише. — Просто… эгоист.
Катя не ответила.
— Я не буду тебя уговаривать, — сказала Раиса Михайловна. — Сама знаю, бесполезно. Я просто… хотела извиниться.
Она протянула свёрток.
— Это тебе. Не от него. От меня. Ко дню рождения.
Катя развернула.
Там была шкатулка — деревянная, резная. Старая. На крышке — выжженные цветы.
— Моя мама делала, — сказала Раиса Михайловна. — В юности. Я берегла. А теперь… некому оставить. Артёмушка выбросит, а ты сохранишь.
Катя взяла шкатулку. Погладила резьбу.
— Спасибо, — сказала. — Но я не могу. Это ваше, семейное.
— Ты тоже семья была. Семь лет — не месяц.
Она встала, взяла палку.
— Всё. Я сказала, что хотела. Не держу.
Повернулась, пошла к двери.
У порога остановилась, не оборачиваясь.
— Прости нас, Катя. И себя прости. Что так долго терпела.
Дверь закрылась.
Катя осталась стоять со шкатулкой в руках.
Финал этой главы
Вечером она поставила шкатулку на подоконник, рядом с замиокулькасом.
Ничего не положила внутрь — пока. Просто стояла и смотрела.
Потом набрала номер сестры.
— Лен, знаешь, свекровь приезжала.
— Что?! — Лена аж поперхнулась. — Ты серьёзно?
— Серьёзно. Извинилась.
— И ты поверила?
— Не знаю. Но шкатулку оставила.
Лена молчала.
— Может, она тоже устала, — сказала Катя. — От него.
— Может, — ответила Лена. — Но ты не смягчайся.
— Не смягчаюсь. Просто… думаю.
— О чём?
— О том, что я могла уйти раньше. Год назад. Два. А не тянула.
— Ты не виновата. Ты верила.
— Верила, — Катя вздохнула. — Теперь не верю.
Она посмотрела в окно. На той стороне реки горели огни.
Внизу кто-то смеялся — звонко, по-детски. Наверное, ребёнок на качелях.
— Лен, я, наверное, буду в порядке, — сказала Катя.
— Будешь, — ответила сестра. — Ты сильная.
— Не сильная. Просто устала бояться.
Они пожелали друг другу спокойной ночи.
Катя выключила свет, легла на диван. Плед натянула до подбородка.
За окном горел фонарь. Мотыльки всё так же кружились.
Она закрыла глаза и впервые за долгое время заснула без снов.
А что вы думаете о поступке Кати? Правильно ли она сделала, что ушла, или можно было попробовать сохранить семью? И как бы вы поступили на её месте? Делитесь в комментариях.
