Когда за Тарасом и его женой захлопнулась входная дверь, в квартире повисла такая тишина, что стало слышно, как на кухне капает вода из незакрученного крана. Этот мерный звук — кап… кап… кап… — вдруг показался Денису самым громким звуком в мире.
Он стоял посреди пустого коридора, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и смотрел на грязные разводы на полу, оставленные баулами брата. Рядом валялся скомканный чек из какого-то супермаркета и детская варежка — маленькая, синяя, с белым снеговиком. Видимо, дети Тараса обронили в спешке.
Денис поднял эту варежку. Повертел в руках. Хотел выбросить, но не смог. Положил на подоконник.
Елена все это время сидела на корточках в углу комнаты и молча смотрела в одну точку. Она не плакала. Просто сидела и молчала. И это молчание било по нервам сильнее любой истерики.
— Лен, — тихо позвал Денис.
Она не ответила.
— Лен, все закончилось. Они ушли.
Она медленно подняла голову и посмотрела на него таким взглядом, что у Дениса внутри все оборвалось. В этом взгляде не было ни благодарности, ни облегчения. Только усталость. Глубокая, многолетняя усталость женщины, которую разрывают между мужем и родной семьей.
— Ты хоть понимаешь, что теперь будет? — тихо спросила она.
— А что будет? — Денис пожал плечами. — Твоя мать сама себя загнала в угол. Тарас наконец узнал правду. Все встало на свои места.
— На свои места? — Елена горько усмехнулась. — Денис, ты только что при всем народе унизил мою мать. Ты выгнал моего брата с тремя детьми. Ты думаешь, они тебе спасибо скажут? Да о нас теперь по всей Украине такие легенды пойдут, что мы людоеды.
Денис хотел возразить, но осекся. Потому что спорить с женой сейчас было все равно что тушить пожар бензином. Он просто достал из кармана сигареты (хотя не курил уже года три) и вышел на балкон.
Ноябрьский ветер ударил в лицо. Внизу, во дворе новостройки, грязная детская площадка, куча строительного мусора и старый ржавый кран. Типичный пейзаж ирпенской окраины.
Он закурил. Закашлялся. С непривычки дым обжег горло.
«Правильно ли я сделал?» — крутилось в голове.
С одной стороны, да. Он защитил свое. То, что заработал горбом. То, что принадлежит его дочери.
Но с другой…
Эти дети Тараса. Сколько им? Старшему пацану лет десять, девочке около семи, и еще мелкий, года три. Они-то в чем виноваты? Они не просили себе такого отца-тунеядца и такую бабушку-интриганку. Они просто родились в этой семейке и теперь вынуждены скитаться по съемным квартирам.
Денис сделал еще одну затяжку. Вспомнил глаза младшего племянника, когда Тарас выводил его из квартиры. Ребенок не понимал, что происходит. Он просто держался за отцовскую штанину и испуганно озирался.
«Нет. Стоп. Я не должен себя винить. Это не моя ответственность».
Он раздавил окурок о перила балкона и вернулся в квартиру.
Елена уже стояла на кухне и машинально протирала подоконник какой-то тряпкой. Хотя подоконник был бетонный, грязный, и протирать его было бессмысленно. Просто ей нужно было чем-то занять руки.
— Давай поедем домой, — сказал Денис. — Здесь сейчас все равно делать нечего. Ремонт встал. Завтра приеду, замки поменяю.
— А прораб? — спросила Елена. — Он же видел весь этот цирк.
— Что прораб? Прораб — мужик адекватный. Он сам мне позвонил, когда Тарас замки сбил. Переживал, кстати. Сказал, если надо — может свидетелем пойти.
— Свидетелем… — Елена вздохнула. — Мы теперь с родной матерью через суды общаться будем?
Денис промолчал. Он знал: сейчас любые его слова будут использованы против него. Лучше просто помолчать и дать жене остыть.
Они закрыли квартиру на временный замок (старый прораб помог поставить, пока нового не купили), сели в машину и поехали в Киев.
Всю дорогу молчали.
Звонки, которых лучше бы не было
Первые два дня после «событий в Ирпене» прошли на удивление тихо. Телефон молчал. Семейные чаты, из которых Елену исключили еще месяц назад, не беспокоили. Денис даже начал думать, что все действительно закончилось.
Он ошибался.
На третий день, около десяти вечера, раздался звонок. Елена как раз укладывала дочь спать, а Денис сидел на кухне с ноутбуком, просматривал счета по логистике.
Звонила тетя Галя, родная сестра тещи, та самая, что на злополучном юбилее сидела молча и только подливала себе домашнего вина. Денис не хотел брать трубку, но что-то дернуло ответить.
— Алло.
— Денис? Это тетя Галя. Ты только не бросай трубку, пожалуйста. Я не ругаться звоню.
Голос у тети Гали был уставший и какой-то надтреснутый. Совсем не тот, что на семейных сборищах, где она любила подкалывать Дениса шутками про «киевских богачей».
— Я слушаю, — сухо ответил он.
— Денис, я звоню… В общем, я хочу извиниться. За тот вечер. За все эти разговоры. Я не знала, что Валя такое про тебя придумала. Она мне с три короба наговорила: и про бабушкино наследство, и про то, как ты Тараса обманул. А я, дура старая, поверила.
Денис молчал. Слушал.
— Я вчера с Тарасом разговаривала, — продолжала тетя Галя. — Он мне все рассказал. Про деньги, которые мать забрала. Про микрокредиты. Про то, что ты вообще ни при чем. Денис, мне стыдно. Честное слово. Я перед тобой виновата.
Он хотел сказать что-то язвительное. Что-то в духе: «Поздравляю, вы только что узнали правду, до которой остальным плевать». Но вместо этого сказал:
— Спасибо, тетя Галя. Я ценю ваш звонок.
— Денис, подожди, не клади трубку. Я еще не все сказала.
Она замялась. В трубке послышалось какое-то шуршание, будто она перекладывала телефон из одной руки в другую.
— Тут такое дело… Валя, она… В общем, она не успокоится. Ты ее знаешь. Она теперь всем рассказывает новую версию. Будто ты ее оболгал, будто подделал банковские бумаги, будто запугал Тараса полицией. Она уже в Полтаве полгорода на уши поставила. Говорит, что ты бандит и рейдер.
Денис усмехнулся.
— Пусть говорит. Мне скрывать нечего.
— Денис, ты не понимаешь! — голос тети Гали вдруг стал тревожным. — Она хочет подать на тебя заявление. Якобы ты украл у нее фамильные драгоценности. Помнишь бабушкины сережки и кулон с изумрудом? Ну, которые бабушка еще при Советском Союзе покупала?
Денис напрягся. Он действительно помнил эти украшения. Бабушка надевала их только по большим праздникам, а потом, когда слегла с онкологией, сказала, что хочет отдать их Елене — как старшей внучке. Но тогда, пять лет назад, Валентина Петровна заявила, что украшения пропали. Якобы их украли санитары в больнице. Елена тогда поплакала и забыла. А сейчас, выходит, теща решила переиграть историю?
— Я ничего не крал, — жестко сказал Денис. — Я вообще не знаю, где эти украшения. Если Валентина Петровна хочет подать заявление — пусть подает. У меня все чисто.
— Ох, Денис… — тетя Галя тяжело вздохнула. — Я тебя предупредила. Ты уж извини меня, старую. И Лене привет передавай. Она хорошая девочка. Я всегда говорила, что ты ей не пара, но… — она запнулась. — В общем, я ошибалась. Прости.
И она положила трубку.
Денис еще пару минут сидел на кухне, глядя в темноту за окном. Потом встал, налил себе коньяка (бутылка стояла в шкафу еще с прошлого Нового года) и залпом выпил полстакана.
Фамильные драгоценности. Надо же. Даже этого старого барахла теще оказалось мало. Теперь она готова обвинить его в воровстве украшений, которые сама же, скорее всего, продала еще пять лет назад.
Он допил коньяк и пошел спать. Будить жену и рассказывать о звонке не стал. Зачем? У нее и так нервы на пределе.
Дочь, которая задает вопросы
Следующая неделя выдалась на удивление спокойной. Ни звонков, ни сообщений, ни внезапных визитов. Денис даже успел сменить замки в ирпенской квартире и договориться с новой бригадой отделочников (старый прораб, натерпевшись страху с Тарасом, отказался работать на объекте — мол, нервы не казенные).
Елена постепенно оттаивала. Перестала вздрагивать от каждого телефонного звонка, начала снова улыбаться, даже пару раз пошутила за ужином. Денис выдохнул. Показалось, что жизнь понемногу возвращается в нормальное русло.
Но тут в историю вмешалась их шестнадцатилетняя дочь Катя.
Как-то вечером, когда Денис вернулся с работы, Катя ждала его на кухне. Не с домашним заданием, не с просьбой дать денег на новые кроссовки, а с каким-то странным, напряженным лицом.
— Пап, можно с тобой поговорить?
Он удивился. Катя редко обращалась к нему так официально. Обычно — «папуль, привет!», а тут — «пап, можно поговорить».
— Конечно. Что случилось?
Она положила на стол телефон. На экране был открыт какой-то пост в фейсбуке.
— Я тут прочитала… — она замялась. — В общем, бабушка Валя написала… Не мне, а вообще. Но мне скрин прислали одноклассницы.
Денис взял телефон. Пробежал глазами текст.
Валентина Петровна разразилась длинным постом, полным слезливых подробностей о том, как ее «единственная дочь попала под влияние мужа-абьюзера», как «зять выгнал родного брата с тремя несовершеннолетними детьми на мороз», как «семья разрушена из-за жадности одного человека». И, конечно, ни слова о микрокредитах, присвоенных деньгах и разбитых замках.
Денис читал и чувствовал, как внутри поднимается волна холодной ярости. Не из-за того, что теща врала. К вранью он уже привык. А из-за того, что она втянула в это Катю. Их дочь. Подростка, которому сейчас нужно думать об учебе и первой любви, а не о семейных склоках взрослых людей.
— Что ты хочешь узнать? — спокойно спросил он, возвращая телефон.
Катя смотрела на него в упор.
— Это правда? Ты выгнал дядю Тараса и детей на улицу?
Денис сделал глубокий вдох. Ему очень хотелось сказать что-то резкое: «Не лезь во взрослые дела» или «Твоя бабушка все врет». Но он сдержался. Катя — уже не ребенок. Она имеет право знать правду.
— Слушай, Кать… — он сел напротив. — Я расскажу тебе, как было. Но это долгий разговор. Ты готова выслушать?
Она кивнула.
И Денис рассказал. Без эмоций, без оценок. Просто факты. Про бабушкин дом, про деньги, про лечение, про микрокредиты, про то, как Тарас залез в квартиру и сменил замки. Про то, что он, Денис, не хотел никого выгонять, но другого выхода не осталось.
Катя слушала молча. Иногда хмурилась. Иногда покусывала губу. Когда отец закончил, она долго молчала, а потом спросила:
— А мама? Мама чью сторону заняла?
Вот тут Денис замешкался. Потому что ответ был не таким простым.
— Мама… Мама любит тебя. И меня. Но ей тяжело. Это ее родная мать и родной брат. Понимаешь?
— Я понимаю, — тихо сказала Катя. — Но бабушка врет. И дядя Тарас, получается, тоже врет. И все эти люди, которые пишут гадости в комментариях… Они же ничего не знают.
— Да. Ничего.
Катя вдруг встала, подошла к отцу и обняла его крепко-крепко.
— Пап, я тебе верю. И я на твоей стороне. Ты правильно сделал, что их выгнал. Если бы ты отдал им квартиру, они бы все равно тебя ненавидели. Просто за то, что ты есть.
У Дениса защипало в глазах. Он обнял дочь в ответ и почувствовал, как отступает та самая ярость, что копилась последние недели.
— Иди уроки делай, — сказал он, чтобы перевести разговор в другое русло.
— Я уже сделала.
— Тогда иди спать.
— Пап… А можно я бабушке отвечу? Ну, там, в фейсбуке? Я ей напишу, что она неправа.
Денис на секунду представил, какой скандал разразится, если Катя вступит в публичную перепалку с тещей. Нет, этого допустить нельзя.
— Катя, не надо. Вообще не лезь в соцсети по этой теме. Лучшая реакция — это игнор. Поверь моему опыту. Чем меньше ты реагируешь, тем быстрее им надоест.
— Но это нечестно! Они же тебя поливают грязью, а ты молчишь!
— А я не молчу. Я действую по-другому. Юридически. Документально. А соцсети — это пена. Сегодня она есть, завтра ее нет. Договорились?
Катя нехотя кивнула и ушла в свою комнату.
Денис еще посидел немного на кухне. Он понимал, что Катя права в своем подростковом максимализме. Не отвечать — действительно нечестно. Но ввязываться в виртуальную войну с тещей — значит опускаться до ее уровня. А он себе этого позволить не мог.
Документы, которые все меняют
Прошло еще две недели. Декабрь вступил в свои права. Киев накрыло мокрым снегом, пробки на въезде в город стали невыносимыми, а Денис с головой ушел в работу — конец года, нужно было закрывать бухгалтерию, подбивать итоги, раздавать премии сотрудникам.
Он почти забыл о теще и ее угрозах. Почти.
Однажды утром, разбирая почту в офисе, он наткнулся на конверт из адвокатской конторы. Не из той, с которой работал он. Из какой-то полтавской.
Внутри оказалась копия искового заявления. Валентина Петровна действительно подавала в суд. И не по поводу квартиры в Ирпене, а по поводу тех самых фамильных драгоценностей, о которых предупреждала тетя Галя. Теща утверждала, что Денис «мошенническим путем завладел ювелирными изделиями, представляющими историческую и материальную ценность», и требовала возмещения ущерба в размере восьми тысяч долларов.
Денис прочитал бумагу дважды. Потом взял телефон и набрал своего адвоката.
— Андрей Викторович, тут такое дело…
Адвокат выслушал, помолчал, а потом сказал:
— Денис, это чистой воды шантаж и попытка давления. Иск абсолютно бесперспективный. У нее нет никаких доказательств того, что вы вообще видели эти украшения, не говоря уже о том, чтобы их присваивать. Но есть нюанс.
— Какой?
— Даже бесперспективный иск — это процесс. Суды, заседания, время, нервы. Она может подать в суд и год таскать вас по инстанциям. Формально отказать в приеме иска никто не имеет права. Понимаете, к чему я веду?
Денис понимал. Теща действовала не ради победы в суде. Она действовала ради самого процесса. Чтобы вымотать его, вымотать Елену, чтобы семейный скандал не затухал, а постоянно подогревался новыми «новостями» о судебных тяжбах.
— Что посоветуете? — спросил Денис.
— Я посоветую подготовить встречный иск о клевете и заведомо ложном доносе. Но для этого нужно собрать доказательную базу. Вы говорили, у вас есть банковские выписки?
— Есть.
— Отлично. Еще мне нужны показания свидетелей. Тетя вашей жены, которая звонила и извинялась — она согласится дать показания?
Денис задумался. Тетя Галя вроде бы искренне раскаивалась, но ввязываться в судебные разбирательства против родной сестры — совсем другой уровень.
— Я попробую с ней поговорить.
— Поговорите. И еще… — адвокат замялся. — Денис, это неприятный вопрос. Ваша жена. Она на вашей стороне или на стороне матери?
Это был вопрос, которого Денис боялся уже несколько недель. Потому что однозначного ответа у него не было.
— Она… Она со мной, — неуверенно сказал он. — Просто ей тяжело.
— Понимаю. Но если дело дойдет до суда, ей, возможно, придется выбирать. Вы готовы к такому развитию событий?
Денис не был готов. Но другого выхода у него не оставалось.
— Я готов. Готовьте встречный иск.
Разговор с женой
Вечером того же дня Денис решил, что пора поговорить с Еленой начистоту. Не ходить вокруг да около, не оберегать ее от «неприятной правды», а просто сесть и все обсудить. Как взрослые люди.
Он приехал домой пораньше, купил бутылку красного вина и ее любимые сыры в гастрономе. Когда Елена вернулась с работы (она работала бухгалтером в небольшой фирме), на столе уже стояли бокалы.
— Ого, по какому поводу? — она удивленно подняла бровь.
— По поводу. Садись.
Они выпили по бокалу. Денис рассказал про иск, про встречный иск, про разговор с адвокатом. Елена слушала, не перебивая, но лицо ее становилось все более каменным.
— То есть теперь моя мать будет судиться с тобой, а ты будешь судиться с ней, — подвела она итог.
— Получается, так.
— И ты хочешь, чтобы я выбрала сторону?
Денис налил себе еще вина.
— Я хочу, чтобы ты была со мной честной. Если ты считаешь, что я неправ — скажи. Я выслушаю.
Елена долго молчала. Потом взяла бокал, покрутила его в руках, сделала глоток.
— Знаешь… Я не считаю, что ты неправ. Ты защищал свое. Ты защищал Катю. Но… — она запнулась. — Это моя мать. Понимаешь? Какая бы она ни была, это моя мать. Она меня родила. Она меня вырастила. Она мне песни пела в детстве, когда я болела. У нее тяжелый характер, она всегда была склочницей, но она моя мать. И я не могу просто взять и от нее отказаться.
— Я не прошу отказываться. Я прошу понять.
— Я понимаю. Честно, понимаю. И я злюсь на нее. Дико злюсь. За всю эту грязь, которую она вылила на тебя. За то, что она врет. За то, что пытается отжать квартиру. Но… Блин, Денис, я не могу пойти в суд и свидетельствовать против собственной матери. Не могу. Ты можешь меня осуждать, но это выше моих сил.
Денис отставил бокал. Подошел к жене, обнял ее.
— Я не прошу тебя свидетельствовать против нее. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. И чтобы ты не верила тому, что она говорит обо мне.
— Я не верю. Я давно ей не верю. Я вообще уже не знаю, кому верить.
Они сидели на кухне допоздна. Говорили о всяком — о работе, о Кате, о планах на Новый год. Но главный вопрос так и повис в воздухе нерешенным: что делать с тещей?
Неожиданный свидетель
Прошло три дня. Денис уже начал собирать документы для встречного иска, когда раздался еще один неожиданный звонок. На этот раз — от Тараса.
— Привет, — голос у брата жены был какой-то смурной, придавленный. — Слушай, я это… Мне поговорить надо.
— О чем? — сухо спросил Денис.
— Не по телефону. Давай встретимся где-нибудь. Только без Лены. И без мамы, понятное дело.
Денис согласился. Они встретились в какой-то забегаловке на Оболони — нейтральная территория. Тарас пришел один, без жены. Выглядел он неважно: мятая куртка, щетина недельной давности, красные, будто невыспавшиеся глаза.
— Кофе будешь? — спросил Денис.
— Давай. Черный, без сахара.
Они заказали кофе. Тарас долго мял салфетку, не решаясь начать разговор.
— Короче, такое дело, — наконец выдавил он. — Я хочу извиниться. За квартиру. За тот цирк в Ирпене. Я реально думал, что ты нас кинул. Мать мне мозги запудрила капитально.
— Она многим запудрила, — хмыкнул Денис.
— Да я понимаю. Я уже потом, когда мы от вас съехали, начал ее расспрашивать. И она поплыла. Сначала говорила одно, потом другое, потом вообще заявила, что это не мое дело. Я тогда пошел к тете Гале, та мне все и рассказала. Про кредиты, про лечение бабушки, про то, что ты вообще ни копейки себе не взял.
Тарас замолчал. Отхлебнул кофе. Поморщился — то ли от горечи, то ли от своих мыслей.
— Я себя чувствую полным идиотом. Я же реально на тебя зуб точил пять лет. Думал, ты буржуй, который на нашем наследстве нажился. А оказывается, моя собственная мать меня обворовала и на тебя все свалила.
— Ну, теперь ты хотя бы знаешь правду.
— Да, знаю. И хочу помочь.
Денис удивленно поднял бровь.
— Помочь? В чем?
— Против матери. Она же на тебя в суд подала, я слышал. За украшения.
— Откуда знаешь?
— Сорока на хвосте принесла. Родня шепчется. Короче, Денис, я могу дать показания.
Денис едва не поперхнулся кофе.
— Ты? Против родной матери?
— А она против меня — значит, можно? — Тарас горько усмехнулся. — Она мне всю жизнь сломала. Я из-за нее работу нормальную не нашел. Она же меня убедила, что я «особенный» и что мне все должны. Что работать за копейки — это для лохов. Что надо ждать, пока подвернется что-то стоящее. Вот я и ждал. До тридцати пяти лет. А теперь у меня трое детей, съемная халупа в Житомире и мать, которая мне же еще и должна восемь тысяч баксов.
Денис смотрел на Тараса и впервые за много лет видел перед собой не самодовольного тунеядца, а уставшего, запутавшегося мужика, который только сейчас начал понимать, что его жизнь пошла под откос не из-за «несправедливого мира», а из-за его собственной лени и материнских манипуляций.
— А как же твоя семья? Ты уверен, что твоя жена тебя поддержит?
— Жена? — Тарас хмыкнул. — А у меня, считай, семьи-то и нет. Жена собрала детей и уехала к своим родителям в Черниговскую область. Сказала, что не хочет жить с человеком, который ни за что не отвечает. И я ее понимаю.
Денис молчал, переваривая информацию. Все оказалось гораздо глубже и трагичнее, чем он предполагал.
— Ладно, — сказал он наконец. — Если ты серьезно, завтра я свяжу тебя со своим адвокатом. Он объяснит, какие бумаги нужны, какие показания. Но предупреждаю сразу: обратного пути не будет. С матерью ты рассоришься окончательно.
— Уже не с кем ссориться, — тихо ответил Тарас. — У меня нет матери. У меня была иллюзия матери. А теперь я хочу хотя бы попробовать все исправить. И наладить жизнь. Если получится.
Они допили кофе и разошлись. Денис вышел на улицу, закурил (опять, зараза, начал курить) и долго стоял под мокрым снегом, глядя на огни проезжающих машин.
Вот так поворот. Тарас, который еще месяц назад ломился в его квартиру с кулаками, теперь хочет свидетельствовать в его пользу.
Мир точно сошел с ума.
Суд, которого все ждали
Январь выдался морозным и нервным. Денис практически жил на работе, а в свободное время мотался по адвокатским конторам, готовя документы для встречного иска.
Тетя Галя, после долгих колебаний, согласилась дать письменные показания. Тарас тоже оформил все как положено. Денис собрал внушительную папку: банковские выписки пятилетней давности, счета за лечение бабушки, копии договоров, даже скриншоты постов тещи в фейсбуке, где она поливала его грязью.
Первое заседание назначили на середину февраля. Суд проходил в Полтаве, по месту прописки истицы — Валентины Петровны.
Денис с Еленой приехали за день до заседания. Сняли номер в гостинице, не в той, где обычно останавливались, когда приезжали к теще, а в другой, на другом конце города. Чтобы не пересекаться.
Вечером Елена долго сидела на кровати, бездумно листая каналы телевизора.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Денис.
— Как перед казнью, — честно ответила она. — Я завтра увижу мать. В суде. Понимаешь? Моя мать и мой муж будут сидеть в одном зале и обвинять друг друга. А я где-то между.
— Ты можешь не ходить.
— Нет. Я должна. Я должна это пережить.
На следующий день они пришли в здание суда заранее. Полтавский суд оказался обшарпанным, с запахом хлорки и советской мебелью. В коридоре толпились люди — кто-то нервно курил у окна, кто-то перешептывался с адвокатами, кто-то просто сидел с потерянным видом.
Валентина Петровна пришла ровно за пять минут до начала заседания. В черном пальто, в шляпке с вуалью (будто на похороны, подумал Денис), с видом оскорбленного достоинства. За ней семенила какая-то незнакомая женщина — видимо, подруга или дальняя родственница из группы поддержки.
Увидев Елену, теща остановилась.
— Доченька… — она сделала шаг навстречу.
Елена молча покачала головой и взяла Дениса за руку.
— Не надо, мама. Не сейчас.
Лицо Валентины Петровны перекосилось.
— Вот как, значит? — она поджала губы. — Ну-ну. Посмотрим, что ты запоешь после суда.
Заседание началось.
В зале суда
Судья — уставшая женщина лет пятидесяти — зачитала суть иска. Валентина Петровна, срываясь на пафос, рассказала о «фамильных ценностях, которые вероломно похитил зять». Ее адвокат (мелкий полтавский юрист с масляными глазками) пытался раздуть историю до масштабов драмы.
— Речь идет не просто о деньгах! — вещал он. — Речь идет о памяти предков! Эти украшения передавались из поколения в поколение, и ответчик не имел морального права…
— Ближе к делу, — перебила судья.
Денис выступал коротко и сухо. Предъявил банковские документы, подтверждающие, что все деньги от продажи дома ушли на лечение. Предъявил справку из больницы. Предъявил показания Тараса и тети Гали.
Когда судья зачитала вслух показания Тараса — о том, как мать пять лет лгала ему о «похищенном наследстве» и как сама спустила деньги на микрокредиты — в зале повисла тишина.
Валентина Петровна побледнела, потом покраснела пятнами.
— Это подлог! — закричала она
