Через два дня
Телефон Вадима замолчал только к вечеру второго дня. До этого он звонил беспрерывно — сначала Тамара Петровна, потом Толик с чужого номера, потом опять Тамара Петровна, потом какая-то женщина, которая представилась «тётей Клавой из пригорода» и очень громко, с надрывом, объясняла Вадиму, что он «не мужик» и «мать на улицу выкинул».
Вадим сначала отвечал. Говорил коротко, глухо, стоя на балконе с сигаретой, которую он обычно не курил. Потом просто перестал брать трубку. А к вечеру второго дня взял и выключил телефон совсем.
Вера видела, как он сидит на кухне, уставившись в одну точку на кафеле, и в его чашке давно остыл чай. Она не лезла. Не спрашивала «ты как?», не гладила по плечу. Просто молча поставила перед ним тарелку с горячими котлетами — теми самыми, свиными, с сальцем, — и села напротив со своей чашкой.
Они ели молча. Только ложки стучали о тарелки да где-то за стеной у соседей играла музыка.
— Я в понедельник на заводе заявление напишу, — вдруг сказал Вадим, не поднимая глаз.
Вера поперхнулась чаем.
— В смысле? Ты чего?
— Уволюсь. Найду что-нибудь поближе к дому. Может, в автосервис пойду, у Семёныча. Он давно зовёт, у него руки не хватает. Зарплата меньше, но зато не по сменам. Буду дома ночевать. Каждый день.
Вера поставила чашку. У неё внутри что-то дрогнуло — не от слов, а от того, как он это сказал. Без пафоса, без надрыва. Просто факт.
— Ты из-за них? — тихо спросила она. — Думаешь, они вернутся?
— Не знаю. Может, вернутся. Может, нет. — Вадим наконец поднял на неё глаза. — Но я не хочу, чтобы ты одна тут сидела, когда они припрутся. Я больше не оставлю тебя одну с ними. Никогда.
Вера отвернулась к окну. За стеклом шёл мелкий, противный дождь, смывая с подоконника остатки летней пыли. Она смотрела на мокрый двор, на качели без детей, на припаркованную у подъезда чужую машину, и чувствовала, как внутри неё что-то отпускает. Медленно, по миллиметру.
— А если они опять приедут? — спросила она, не оборачиваясь. — С вещами. Или без. Просто на порог встанут.
— Не открою, — сказал Вадим. — Или открою, но только для того, чтобы сказать: «Мама, я тебя люблю, но в этот дом ты больше не войдёшь». Всё.
Вера обернулась. Он смотрел на неё прямо, не отводя глаз. И в этом взгляде не было ни капли того виноватого, забитого мальчика, который десять лет назад привёл её знакомиться с матерью и всю дорогу мял в кармане коробку конфет.
— Ладно, — сказала она. — Тогда я в понедельник тоже заявление напишу.
— Ты-то чего? — удивился Вадим.
— А чего я буду на складе гнить? — Вера пожала плечами. — Я шью хорошо. Помнишь, Ленка с фабрики в прошлом году ателье открыла? Она меня звала. Я отказывалась, потому что стабильность, то-сё. А теперь думаю — ну её, эту стабильность. Хочу нормально зарабатывать. И дома быть. Чтобы у нас всё как у людей было.
Вадим хмыкнул.
— Как у людей. Это как?
— Ну не знаю. — Вера встала, начала убирать тарелки. — Чтобы ужин вместе. Чтобы в выходные на речку, а не на второй работе. Чтобы не думать каждую минуту, что там мама с Толиком опять что-то учудили.
Она замолчала, держа в руках грязную тарелку.
— Я устала, Вадя. Я десять лет жила с оглядкой на них. Каждую копейку считала, потому что знала — если что, они приедут и всё отберут. Даже когда мы ипотеку платили, я думала: а вдруг они приедут и скажут «пусти». И ты пустишь. Ты бы пустил.
Вадим ничего не сказал. Только сжал кулаки на коленях.
— Но ты не пустил, — закончила Вера. — И я это запомню. Всю жизнь буду помнить, как ты встал в дверях. Как ты сказал «пятнадцать минут».
Она отвернулась к раковине и включила воду. За спиной было тихо. Потом скрипнул стул, и тяжёлые шаги мужа направились к выходу из кухни. В дверях он остановился.
— Вер.
— М?
— Я их не ненавижу. Мать, Толика. Не могу ненавидеть. Но я их больше не боюсь. Вот что главное.
Вода шумела, тарелка в руках Веры была скользкой от мыла. Она кивнула, не оборачиваясь.
— Я знаю.
Он ушёл в комнату. Вскоре оттуда послышался звук телевизора — негромкий, спокойный. Вера домыла посуду, вытерла руки и выглянула в окно.
Дождь кончился. Небо на западе чуть посветлело, обещая на завтра если не солнце, то хотя бы отсутствие ливня. Во дворе зажглись фонари, и под одним из них кружилась мошкара.
Вера стояла и смотрела на этот обычный, ничем не примечательный вечерний двор. И думала о том, что завтра придётся звонить на работу, узнавать насчёт заявления. А послезавтра — ехать к Ленке, договариваться насчёт ателье. И ещё надо купить хлорку, потому что в коридоре до сих пор пахло чужими ботинками и дешёвым табаком.
Много всего надо. Но это было хорошее «надо». Своё.
Она уже отходила от окна, когда в комнате у Вадима зазвонил телефон. Не его — её, тот, что лежал на зарядке у кровати. Вера пошла на звук, взяла трубку. На экране светился незнакомый номер.
Она смотрела на него секунду, другую. Потом сбросила и выключила телефон.
Звонок с незнакомого номера
Утро началось с того, что в дверь позвонили. Ровно в семь. Вера как раз варила кофе — Вадим ушёл на завод ни свет ни заря, чтобы написать заявление до смены, и она осталась одна.
Звонок был короткий, требовательный. Так звонят не соседи и не почтальоны. Так звонят люди, которые уверены, что им обязаны открыть.
Вера выключила плиту и подошла к двери. В глазок она увидела женщину лет пятидесяти в синем пуховике и с сумкой через плечо. Лицо у неё было усталое, но спокойное. Она стояла прямо, не переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на дверь так, будто знала, что там кто-то есть.
Вера открыла.
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Вы Вера? Я Клавдия. Тётя Клавдия. Из пригорода.
У Веры внутри всё сжалось. Тётя Клавдия. Та самая. Куда Тамара Петровна с Толиком поехали перекантоваться. Значит, всё-таки нашли адрес. Значит, опять.
— Если вы от Тамары Петровны, — начала Вера, но женщина подняла руку.
— Погоди. Я не от них. Я сама по себе. Можно войти? У меня ноги промокли, пока до вас доехала. Автобус ждала сорок минут, а он не пришёл. Пешком шла от остановки.
Вера заколебалась. С одной стороны, пускать незнакомого человека в дом — ну такое. С другой — женщина не орала, не лезла в дверь, не размахивала сумкой. Просто стояла и ждала. И ноги у неё действительно были мокрые — Вера только сейчас заметила, что сапоги у неё забрызганы грязью, а на полу под дверью уже расплылось тёмное пятно.
— Проходите, — сказала Вера, отступая. — Только разувайтесь. У меня ковёр.
Клавдия кивнула, аккуратно сняла сапоги, поставила их у порога, не пройдя дальше. Потом выпрямилась и посмотрела на Веру внимательно, без улыбки.
— Кофе есть? А то я с пяти утра на ногах.
Они сидели на кухне. Клавдия держала кружку двумя руками, грелась. Вера сидела напротив, не пила, смотрела.
— Я с ними два дня прожила, — сказала Клавдия, отпив. — И скажу тебе честно: я их выгнала. Вчера вечером. Собрала вещи и выставила за порог.
Вера моргнула.
— Как выгнали?
— А вот так. — Клавдия пожала плечами. — Я баба простая, но терпение у меня не резиновое. Они приехали в пятницу вечером. Тамара в дверях с порога начала: «Клавка, мы у тебя поживём, пока не устроимся». Я говорю: на сколько? Она говорит: на месяц. Я говорю: на неделю максимум. На следующий день Толик начал мне рассказывать про свой автосервис. Мол, откроется, всё вернёт, всех озолотит. Я спрашиваю: а документы на бизнес есть? А помещение? А деньги на первый взнос? Он молчит. Люба целый день в телевизоре, дети скачут по кроватям, соседи мне уже два раза звонили. А вчера вечером Тамара говорит: «Клав, а давай мы у тебя пропишемся. Временно. Для детей, чтобы в школу устроить». Тут у меня крышка и отлетела.
Вера слушала и не верила. Она думала, что Клавдия сейчас скажет: «Забирайте их обратно». Но Клавдия сказала другое.
— Я им говорю: собирайте вещи. Они начали кричать. Толик кулаками махать. Мол, я предательница, я их бросила в трудную минуту. А я ему: «Толя, ты мужик или кто? У тебя двое детей, жена. Ты почему не работаешь? Почему мать твою по чужим углам таскаешь? Почему брату на шею сел?» Он мне: «Так обстоятельства!» Я говорю: «У всех обстоятельства. А ты их уже десять лет ими прикрываешь».
Клавдия поставила кружку.
— Знаешь, что он мне ответил? Он сказал: «Мне Вадик должен». Вот так. Должен. Я спрашиваю: с чего? А он: «Мы же семья. Брат должен помогать».
Вера закрыла лицо руками. Не потому что плакала. Просто чтобы скрыть то, что было на лице — что-то среднее между злостью и усталостью, от которой уже нет сил злиться.
— А где они сейчас? — спросила она.
— Не знаю. Вчера ушли. Я не спрашивала. Вроде к какой-то дальней родственнице в Егорьевск собирались. Но я тебе не за этим звонила. — Клавдия полезла в сумку, достала сложенный вчетверо лист бумаги. — Я тебе вот что привезла. Это Тамара оставила. Случайно, наверное. Или не случайно. Но я подумала, тебе надо это увидеть.
Вера развернула лист. Это была ксерокопия. Договор купли-продажи. Дом в посёлке. Сумма — смешная. Что-то около четырёхсот тысяч. Внизу подпись Тамары Петровны и печать.
— Четыреста тысяч, — тихо сказала Вера. — За дом, который стоит миллиона три. Может, четыре.
— Ага, — кивнула Клавдия. — А знаешь, куда эти деньги ушли? Я узнала. Пока они у меня жили, Толик по телефону трещал. У него долг. Не автосервис он хотел открыть. Он занял у каких-то ребят из Люберец полторы тысячи долларов. Ещё в прошлом году. И не отдал. Ему сказали: либо отдаёшь, либо мы тебя находим. Вот он и продал дом. Отдал долг. Остальное пропил.
Вера положила лист на стол. В кухне было тихо. Только холодильник гудел на кухне, да где-то в подъезде хлопнула дверь.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила Вера.
Клавдия допила кофе, поставила кружку и посмотрела ей прямо в глаза.
— Потому что Вадим твой должен знать. Что не он их бросил. Что они сами всё профукали. Я его не знаю, но слышала, как Толик про него говорил. Зло говорил. Мол, Вадик всегда был жадный, всегда себе на уме. Всё копил, всё считал. А Толик — душа. Толик — рисковый. Толик — бизнесмен. А на деле — просто паразит. И Тамара его таким сделала. Потому что любила больше. А Вадик — он же как? Он же работал. Он же не просил. Вот ему и не давали.
Вера сидела не двигаясь. У неё в голове всё встало на места. Все эти годы, когда Вадим отправлял матери деньги «на лекарства», а она покупала Толику сигареты. Когда Тамара Петровна говорила: «Вадик, ты у меня умница, ты справишься», — а потом шла и давала Толику на разбитую машину. Вадим не был «любимым сыном». Он был «сыном, который выдержит». И он выдержал. Всю жизнь. До вчерашнего дня.
— Спасибо, — сказала Вера. — Я ему передам.
Клавдия встала, поправила сумку.
— Только ты это. — Она вдруг замялась. — Скажи ему, чтобы не убивался. Я знаю, как это бывает. Когда мать такое говорит, потом всю жизнь в голове крутится. Я сама через это прошла. У меня мать тоже была — всё брату, всё брату, а я — так, принеси-подай. Я её похоронила пять лет назад. И знаешь что? Не полегчало. Всё равно думаю: а может, я что-то не так сделала. Может, надо было ещё потерпеть. Но нет. Не надо было. Я это точно знаю.
Она пошла в коридор, обулась. Уже у двери обернулась.
— А квартиру вы правильно не отдали. Правильно. Никто бы вам спасибо не сказал. Они бы вас сожрали и не заметили. Я это по себе знаю.
Вера стояла в дверях, пока Клавдия спускалась по лестнице. Потом закрыла дверь, вернулась на кухню и села. На столе лежал лист с договором. Она смотрела на него долго, минут десять, наверное.
А потом позвонила Вадиму.
— Ты заявление написал?
— Написал. С первого числа свободен. А что?
— Приезжай домой. Есть разговор.
Пауза.
— Они вернулись?
— Нет. Хуже. То есть лучше. Не знаю. Приезжай, Вадя. Просто приезжай.
Она сбросила вызов, взяла лист, сложила его пополам и убрала в ящик кухонного стола. Под скатерть. Туда, где они хранили документы на квартиру.
Потом встала и поставила чайник. Вадим придёт через сорок минут. Надо было успеть подумать, как сказать ему всё это. И ещё надо было решить — говорить ли вообще.
За окном снова начинался дождь.
