Глава 2. Молоко вместо шампанского
В Стрельне гремел оркестр, скрипки визжали, будто спорили с цыганскими голосами, а воздух был густой от запаха жареной баранины и дешёвых духов. Маргарита сидела на жёстком стуле, прижимая к себе стакан с молоком, и смотрела, как Коненков швыряет деньги на стол — не считая, просто горстями, будто это осенние листья.
Бромирский, её жених, всё время косился на неё, будто ждал, что она сейчас рассмеётся, всплеснёт руками, скажет: «Ну что ты, Петя, хватит!» Но она не смеялась. Ей было не по себе от этой щедрости, от того, как все вокруг будто ждали от неё какой-то особенной реакции — восторженной, благодарной, театральной. А ей просто хотелось тишины и чтобы никто не смотрел.
Коненков хлопнул ладонью по столу, и тарелки подпрыгнули.
— Ну что, Маргарита Ивановна, — пробасил он, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах спирта и табака, — неужели и правда только молоко? Да тут вина такие, что императоры пили!
Она чуть отодвинулась, но не резко — чтобы не выглядело грубо. Просто чуть-чуть, ровно настолько, чтобы между ними снова появилось пространство.
— Спасибо, — спокойно сказала она, — мне молока хватает.
Бромирский нервно хихикнул, будто пытался разрядить напряжение.
— Да она у меня такая, — пробормотал он, — скромная. Всё ей не по душе, всё не то…
Маргарита не посмотрела на него. Не потому что обиделась — просто не хотела, чтобы он видел, как ей неприятно это «она у меня».
Коненков откинулся на спинку стула и прищурился, разглядывая её, как будто она была не женщиной, а какой-то диковинной статуей, которую он собирался лепить.
— Скромная, говоришь? — протянул он. — А глаза-то у неё не скромные. В них буря.
Маргарита опустила взгляд в стакан. Молоко было тёплое, чуть сладковатое, и она медленно, очень медленно, сделала ещё один маленький глоток.
Глава 3. Дорога домой и неловкое молчание
Обратно ехали в пролётке. Ночь уже легла на город, фонари горели тускло, будто нехотя, и в этом полумраке всё казалось чужим и немного враждебным. Бромирский сидел рядом с Маргаритой, но между ними было столько неловкости, что казалось, будто их разделяет не полметра, а целая пропасть.
Коненков курил, стряхивая пепел прямо на пол пролётки, и время от времени бросал на Маргариту короткие взгляды — быстрые, цепкие, как будто он что-то для себя решал.
— Ты чего сегодня такая тихая? — вдруг спросил Бромирский, будто только сейчас заметил, что она почти не сказала ни слова за весь вечер.
Она пожала плечами.
— Голова болит, — коротко ответила она. Это была не совсем ложь — виски и правда слегка ныли от шума и духоты ресторана.
Бромирский кивнул, будто сам себе что-то доказал, и снова замолчал.
Коненков хмыкнул, выпустил дым и посмотрел в окно, где мелькали тёмные силуэты домов.
— Знаешь, Петя, — сказал он вдруг, — ты её не тяни в эту суету. Она не для этого.
Бромирский вздрогнул, будто его ударили.
— А для чего? — резко спросил он, и в голосе его прозвучала обида.
Коненков не ответил сразу. Он снова затянулся, потом медленно выдохнул дым в сторону.
— Не знаю, — наконец сказал он. — Но не для этого.
Маргарита сжала пальцами край юбки. Ткань была грубоватая, дешёвая, купленная на рынке, и от этого ей стало ещё неуютнее среди всей этой показной роскоши.
Глава 4. Утро и разговор, которого не должно было быть
Утром в квартире Бромирского пахло пылью и старым деревом — дом был старый, с высокими потолками и скрипучими половицами, и каждое движение отзывалось эхом. Маргарита стояла у окна, глядя на серый двор, где дворник лениво сметал листья, и думала о том, что всё идёт не так, как она себе представляла.
Бромирский вошёл в комнату с чашкой чая, поставил её на подоконник рядом с ней.
— Ты вчера будто не со мной была, — тихо сказал он, не глядя ей в глаза.
Она повернула голову, посмотрела на него — на его усталое лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он теребил пуговицу на рубашке. И вдруг ей стало его жалко.
— Прости, — сказала она. — Просто… всё это было слишком.
Он кивнул, но не улыбнулся.
— Коненков тебя зацепил, да? — спросил он, и в голосе его не было злости — только усталость и какая-то горькая обречённость.
Она хотела сказать «нет», хотела сказать, что это глупости, что он всё придумал. Но слова застряли в горле. Вместо этого она просто покачала головой, но даже сама не знала — отрицает ли она его слова или признаёт их.
Бромирский вздохнул, провёл рукой по лицу, будто стирая с него что-то невидимое.
— Он такой, — сказал он. — Он всех цепляет. И не потому что хороший или плохой, а потому что… он как ураган. А ты… ты как тихий дом, в котором хочется спрятаться.
Маргарита отвернулась к окну. Во дворе дворник поднял голову, посмотрел на их окно, будто хотел что-то крикнуть, но потом махнул рукой и пошёл дальше.
Глава 5. Мастерская и запах гипса
Через несколько дней Бромирский привёл её в мастерскую Коненкова. Здесь было шумно, грязно и как-то по-особенному живо — в воздухе витал запах гипса, краски и сырого дерева, а по углам громоздились незаконченные скульптуры, будто застывшие в движении.
Коненков стоял посреди комнаты, в фартуке, забрызганном краской, и что-то яростно лепил из глины. Когда он увидел Маргариту, его руки на мгновение замерли, а потом он резко кивнул, будто подтверждая какое-то своё внутреннее решение.
— А, вот и вы, — сказал он, вытирая руки о фартук. — Ну, проходите, не стойте на пороге. Тут не дворец, но зато честно.
Бромирский неловко переминался с ноги на ногу, будто чувствовал себя здесь лишним.
— Я тут кое-что показать хотел, — пробормотал он, указывая на небольшой эскиз, лежавший на столе. — Вот, думал, может, Сергей Тимофеевич подскажет…
Коненков бросил короткий взгляд на эскиз, потом снова посмотрел на Маргариту.
— Потом, — отрезал он. — Сейчас не до этого.
Бромирский покраснел, будто его при всех ударили по лицу. Он хотел что-то сказать, но слова не шли, и он просто сжал кулаки и отвернулся.
Маргарита сделала шаг вперёд, будто хотела заслонить его от этой грубости, но тут же остановилась, понимая, что это только сделает хуже.
Коненков подошёл ближе, почти вплотную, и посмотрел на неё сверху вниз — не грубо, но твёрдо, как будто хотел проникнуть внутрь, увидеть то, что она прячет.
— Вы ведь не любите шум, — вдруг сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — И не любите, когда на вас смотрят.
Она кивнула, не зная, что ещё сделать.
— Тогда зачем вы здесь? — спросил он.
Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Вместо этого она просто пожала плечами, и этот жест — такой простой, такой человеческий — вдруг разрядил напряжение.
Коненков усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — скорее, какое-то странное понимание.
Глава 6. Разговор у окна и тишина между словами
Позже, когда Бромирский ушёл обсуждать какие-то детали с помощником Коненкова, Маргарита осталась одна в углу мастерской, наблюдая, как скульптор снова принимается за работу. Его движения были резкими, уверенными, будто он не лепил, а сражался с глиной.
— Знаете, — вдруг сказал он, не оборачиваясь, — я видел много женщин. Красивых, умных, весёлых. Но таких, как вы… таких я не встречал.
Она не знала, что ответить. Слова казались слишком тяжёлыми, слишком значимыми, и она боялась, что если скажет что-то не то, всё сломается.
— Почему? — тихо спросила она, сама удивляясь, что вообще задала этот вопрос.
Коненков замер, потом медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах было что-то такое, что заставило её сердце забиться быстрее.
— Потому что вы не пытаетесь быть кем-то другим, — ответил он. — Вы просто… вы. И это редкость.
Она опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает жар.
— Это не заслуга, — прошептала она. — Просто я не умею по-другому.
Он хмыкнул, будто услышал что-то очень важное.
— Вот именно, — сказал он. — Большинство умеет. А вы — нет.
Между ними повисла тишина, но эта тишина не была неловкой. Она была плотной, насыщенной, будто в ней умещалось больше слов, чем в любом разговоре.
Глава 7. Вечер, который всё изменил
Тот вечер начался как обычный. Бромирский пришёл за Маргаритой, чтобы отвести её на небольшую выставку друзей-художников. Он был взволнован, всё время поправлял галстук и повторял: «Ты только не молчи там, ладно? Поговори с людьми, они хорошие».
Она кивала, но внутри у неё всё сжималось от одной мысли о том, что придётся улыбаться, отвечать на вопросы, делать вид, что ей интересно.
Когда они вышли на улицу, к ним подошёл Коненков — будто случайно, но Маргарита сразу поняла, что это не случайность. Он был в старом пальто, с папкой под мышкой, и выглядел так, будто только что сбежал с какой-то важной встречи.
— О, вот вы где, — сказал он, будто действительно рад их видеть. — А я как раз мимо шёл. Может, вместе пройдёмся?
Бромирский напрягся, его пальцы сжались вокруг ручки зонта, который он держал, хотя дождя не было.
— Нам туда, — коротко сказал он, указывая в противоположную сторону.
Коненков будто не заметил его тона.
— Тем лучше, — бодро сказал он. — Я тоже туда. У меня там знакомый художник выставляется.
И они пошли втроём — Бромирский впереди, напряжённый, как струна, Коненков рядом с ним, болтая о чём-то незначительном, и Маргарита чуть позади, чувствуя себя лишней в этом странном треугольнике.
На выставке было шумно, тесно, и люди говорили так громко, будто пытались перекричать друг друга. Бромирский тут же втянулся в разговор с кем-то из художников, оставив Маргариту одну у стены с какими-то абстрактными полотнами, которые она не понимала.
Коненков появился рядом так тихо, что она даже не заметила, как он подошёл.
— Не нравится? — спросил он, кивая на картины.
Она покачала головой.
— Не понимаю, — призналась она. — Тут будто кто-то тряхнул банку с красками и выплеснул всё на холст.
Он засмеялся — искренне, без притворства, и этот смех вдруг сделал всё вокруг чуть менее страшным.
— И знаете, — сказал он, — я вас за это уважаю. Большинство кивает и делает вид, что понимает. А вы просто говорите, что не понимаете. Это честнее.
Она посмотрела на него и впервые за вечер почувствовала, что может дышать.
Глава 8. Решение, которое не было решением
Дни шли, и постепенно Маргарита начала замечать, что её тянет в мастерскую Коненкова — не к нему самому, а к этому месту, где всё было настоящим, где не нужно было притворяться, где можно было просто стоять в углу и смотреть, как рождается искусство.
Однажды она пришла туда без Бромирского. Просто сказала, что хочет пройтись, и пошла по знакомым улицам, пока ноги сами не привели её к той самой двери.
Коненков был один. Он сидел на табурете, разглядывая незаконченную скульптуру, и когда она вошла, он даже не удивился, будто знал, что она придёт.
— А, — просто сказал он. — Заходите. Тут как раз тихо.
Она вошла, закрыла за собой дверь и вдруг почувствовала, как с плеч будто свалился тяжёлый груз.
Они долго молчали. Он работал, она сидела на ящике, обняв колени, и смотрела, как его пальцы ловко придают форму глине.
Потом он вдруг остановился, посмотрел на неё и спросил:
— Вы когда-нибудь думали, что могли бы жить совсем по-другому?
Она задумалась, не потому что не знала ответа, а потому что боялась его произнести.
— Думала, — наконец сказала она. — Но боялась.
Он кивнул, будто это было именно то, что он хотел услышать.
— Бояться нормально, — сказал он. — Главное — не дать страху решать за вас.
Она улыбнулась — чуть-чуть, едва заметно.
— Легко сказать, — прошептала она.
Он снова вернулся к работе, но теперь в его движениях появилась какая-то новая сосредоточенность.
Глава 9. Разговор, который нельзя было откладывать
В тот вечер Бромирский ждал её у подъезда. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё так, будто она была для него всем миром — и в то же время чужой планетой, которую он никак не мог понять.
— Где ты была? — спросил он, когда она подошла. Голос его звучал спокойно, но в этом спокойствии было столько напряжения, что оно висело в воздухе, как гроза перед дождём.
— В мастерской, — честно ответила она. — У Коненкова.
Он закрыл глаза на секунду, будто пытаясь удержать внутри что-то, что рвалось наружу.
— Опять, — тихо сказал он. — Ты всё время там.
Она хотела сказать, что ничего такого нет, что она просто смотрит, как он работает, что ей там спокойно. Но слова казались пустыми, и она не стала их произносить.
— Петя, — сказала она вместо этого, — я не знаю, что со мной происходит. Но я не могу… притворяться, что всё хорошо, когда это не так.
Он резко выдохнул, будто из него выпустили воздух.
— Значит, ты его выбрала, — глухо сказал он.
Она покачала головой, но даже сама не знала, отрицает ли она это или просто не хочет, чтобы всё было так просто.
— Нет, — сказала она. — Я не выбираю. Я просто… не могу больше делать вид, что мне нравится то, что мне не нравится.
Он посмотрел на неё долго, внимательно, будто пытался запомнить каждую черту её лица.
— Знаешь, — наконец сказал он, — я всегда думал, что любовь — это когда ты терпишь. Когда ты закрываешь глаза на то, что тебе не нравится, ради того, кто тебе дорог. А теперь я понимаю, что, может быть, любовь — это как раз когда ты не заставляешь другого притворяться.
Она почувствовала, как к горлу подступает ком, и сжала пальцы в кулаки, чтобы не заплакать.
Глава 10. Прощание, которое не было концом
Через неделю Бромирский сам пришёл к Коненкову. Он не звал Маргариту с собой — будто понимал, что этот разговор должен быть без неё.
Когда он вошёл в мастерскую, Коненков поднял голову, увидел его и сразу понял, зачем тот пришёл.
— Садись, — коротко сказал он, указывая на ящик, который служил стулом.
Бромирский сел, положил руки на колени и посмотрел прямо перед собой, будто боялся встретиться взглядом со скульптором.
— Она уходит, — сказал он просто, без обвинений, без злости. — Не к тебе. Просто уходит. От меня.
Коненков помолчал. Потом медленно кивнул.
— Знаю, — сказал он. — Она мне сама сказала.
Бромирский горько усмехнулся.
— И ты не пытался её удержать? — спросил он.
Коненков покачал головой.
— Не в том смысле, в каком ты думаешь, — ответил он. — Если бы я её удерживал, я бы сделал её несчастной. А я этого не хочу.
Бромирский снова помолчал, потом встал, будто ему стало тесно в этом маленьком пространстве.
— Знаешь, — сказал он уже у двери, — я думал, что ненавижу тебя. А теперь понимаю, что просто… завидовал. Тебе — тому, как ты живёшь, не оглядываясь на то, что скажут другие.
Коненков ничего не ответил. Он просто смотрел на него, и в его взгляде было столько уважения, сколько Бромирский никогда раньше не видел.
Глава 11. Новый день и старые страхи
Маргарита сняла комнату в тихом переулке, где по утрам ворковали голуби, а вечером старушки сидели на скамейках и обсуждали всё на свете. Здесь не было ни роскоши, ни богемной суеты — только обычная жизнь, которую она так долго искала.
Первое время ей было страшно. Каждый шорох, каждый стук в дверь заставлял её вздрагивать, будто она ждала, что кто-то придёт и скажет: «Ну всё, хватит, возвращайся назад».
Но никто не приходил. Дни шли, и постепенно страх уступал место чему-то новому — не счастью, не облегчению, а просто спокойствию.
Однажды утром она вышла на рынок за хлебом. Там было шумно, пахло свежими огурцами и копчёной рыбой, и люди толкались, спорили, смеялись — и всё это было таким живым, таким настоящим, что на мгновение ей показалось, будто она наконец-то дома.
К ней подошёл мальчик лет десяти, протянул помятый цветок — ромашку, у которой уже осыпались лепестки.
— Тётя, возьмите, — сказал он, глядя на неё снизу вверх. — Мама говорит, что цветы делают день лучше.
Она взяла цветок, улыбнулась — и вдруг поняла, что улыбается искренне, без усилия.
— Спасибо, — сказала она. — Ты прав.
Мальчик гордо выпрямился и убежал, а она осталась стоять с этой ромашкой в руке, чувствуя, как что-то внутри неё потихоньку начинает оттаивать
