Время чтения: 3 минут
«Ты после развода даже на съём не наскребёшь» – сказал муж при друзьях, когда я подала на развод первой
– Ты после развода даже на съём не наскребёшь.
Борислав сказал это негромко, между двумя тостами, и подвинул ко мне через стол солонку. Так он делает всегда, когда считает разговор законченным: толкает к человеку что-нибудь мелкое, как фишку на кон. Феликс с Богданом тут же очень внимательно занялись селёдкой.
Я застегнула верхнюю пуговицу кофты. На кухне было душно, пахло жареным луком и его одеколоном, а мне почему-то стало зябко, как на остановке в ноябре.
Заявление я подала одиннадцать дней назад. За столом об этом знали все, потому что рассказал он сам, в лицах, ещё когда разливали первую. Двадцать два года мы прожили в этой квартире, и все эти годы по субботам сюда приходят эти двое. Моё место – с краю, у двери. Оттуда удобнее вставать.
– Ну ты чего скисла, – он засмеялся первым, как всегда, чтобы остальным неудобно было не смеяться. – Я же не со зла. Я по цифрам. У тебя двадцать восемь на руки. Двадцать восемь, Азалия. Съём двадцать две, коммуналка, есть тоже надо.
Столько у меня было четыре года назад, когда «Магистраль» закрылась и я полтора года хваталась за любую подработку. С тех пор он ни разу не спросил, сколько я получаю. Ему ведь было удобнее помнить ту цифру, а я не поправляла: пока он считает меня по старому тарифу, он и требует по старому.
Богдан покашлял в кулак.
– Борь, ну при людях-то.
– А чего при людях? При людях как раз честнее!
Он повернулся к Феликсу и положил ладонь ему на плечо.
– Феликс, скажи. Кто эту квартиру тянул четырнадцать лет?
– Ну, Борь, – Феликс посмотрел на него на секунду дольше, чем нужно, и сразу отвёл глаза к окну. – Ну ты чего начинаешь.
Я решила, что ему неловко. Феликс всегда мялся, когда за столом становилось громко, и я полжизни считала это порядочностью.
Разговор он вывернул на бокс. Историю про Юзефа он любил и вёл её со вкусом: как пять лет назад они вычеркнули человека из складчины за две недоплаченные части. Тот всё обещал донести своё за крышу и за ворота, а они однажды собрались и посчитали при нём же, вслух, по бумажке.
– Правило простое, – сказал Борислав и постучал ногтем по клеёнке. – Доля по вложению. Не вложил – не хозяин. Обиды тут ни при чём.
– И Юзеф ничего? – спросил Богдан, хотя знал ответ.
– А что Юзеф. Правило одно на всех.
Потом Борислав налил себе, глянул на меня поверх стакана и сказал уже без смеха:
– Ты у меня четыре года на всём готовом. Ты подумай спокойно, куда пойдёшь. К матери в Тверь?
И тут я поняла, зачем весь этот вечер. Он меня не пугал. Он при свидетелях, которые знают меня с молодости, укладывал версию: жена бросила кормильца и ушла в никуда. Промолчу сейчас – эту версию они будут повторять всем, и Ульяна услышит её не от меня.
Холодильник за спиной загудел и затих. Во рту стояло солоно от селёдки, и я никак не могла проглотить этот вкус.
Я поставила обе ступни ровно под стулом.
– Борь, а с какого взноса начиналась эта квартира?
Он не понял.
– С восемнадцати сотен. И чего?
– Один миллион восемьсот, – повторила я. – А один миллион четыреста из них – чьи?
Стало тихо так, что слышно было, как в подъезде хлопнула дверь. Феликс уставился в тарелку. Богдан поставил стакан и повернулся к Бориславу.
– Ты чего сейчас начала? – спросил Борислав.
– Я по цифрам, – сказала я.
Он собрал со стола телефон, ключи и зажигалку, выложил их перед собой в одну линию и объявил, что поздно и завтра всем на работу.
В прихожей Феликс долго возился со шнурками и всё повторял, что вечер удался и что надо бы летом съездить на рыбалку. Богдан пожал мне руку и сказал одно слово: «Держись». Раньше он со мной отдельно не прощался ни разу.
Проводив их, я спустилась за квитанциями. Ящик номер тридцать четыре, на нём его рукой, синим маркером, ещё с той поры, как въехали: «Кулагин Б. А.». Я стояла на площадке между этажами и думала о том, что моя фамилия в этом доме не написана нигде…
