Я уже давно перестала считать недели — говорила всем просто: «восьмой месяц». Так проще. И мне, и окружающим. На самом деле каждая неделя ощущалась как отдельная маленькая жизнь: то тянет низ живота, то спать хочется до обморока, то вдруг появлялась странная трогательность к самым нелепым вещам — вроде голубя, который, нахохлившись, сидел у лужи, будто тоже устал от этой бесконечной зимы, затянувшейся уже в конец марта. Но в то утро я чувствовала себя относительно сносно. Не хорошо — нет, до хорошего в восьмой месяц я уже не верила, — но сносно.

Я добралась до остановки раньше обычного: проснулась на час раньше, чем нужно, и, ворочаясь, поняла, что дальше лежать бессмысленно. Малыш внутри будто играл в легкие толчки, напоминая о себе. Иногда мне казалось, что он ритмично стучит ножкой, но чаще это были какие-то непредсказуемые волны движения. Врач говорила, что всё нормально. Что ребёнок живой, активный — и это хорошо.

У остановки стоял уже знакомый мне по утренним марш-броскам трамвай — старый, гремящий, красно-белый, с дверями, которые иногда заклинивало, и со стеклами, запотевавшими мгновенно, едва в вагон набивались пассажиры. Я обхватила живот рукой — скорее привычка, чем необходимость — и поднялась по ступенькам. В салоне было тесно, как всегда. Люди стояли плечом к плечу, запахи — мокрых курток, термосов с кофе, парфюма, вчерашних сигарет — смешивались, создавая общегородской утренний аромат.

Я настояла на том, чтобы выйти пораньше из дома: хотела заранее заехать на один адрес, забрать документы, потом добраться до консультации, а уже оттуда — на работу. На работе, правда, долго оставаться я не собиралась — в голове уже жила уверенность, что скоро уйду на больничный, но хотелось успеть всё до родов: доделать дела, закрыть отчёты, чтобы не возвращаться к хаосу. Поэтому я ехала, как обычно, в час пик — живот вперёд, рюкзак за плечами.

Место мне сегодня уступили сразу, что почти удивило: высокий парень в наушниках, даже не снимая их, кивнул и встал. Я поблагодарила, присела, с трудом пристроив сумку себе на колени. На спине ощущалась слабая ломота — я снова пожалела, что не взяла с собой подушку-валик, которую собиралась класть за поясницу. И всё-таки я чувствовала себя неплохо: сидела, смотрела в окно на серый, невыспавшийся город, думала о том, что сегодня, возможно, куплю себе булочку с корицей — именно сейчас организм требовал чего-то сладкого, мягкого, теплого.

Трамвай дернулся, лязгнув металлом. Боковые двери открылись, впуская поток нового холода. В салон вошли люди — кто-то с чемоданчиком на колесиках, кто-то с зонтами, кто-то с детьми. Но среди всех этих фигур одну я заметила сразу.

Женщина с грудничком. Вязанный комбинезон светло-молочного цвета, в который был завернут малыш, выглядел слегка влажным у края — видимо, ветром занесло мокрый снег. В другой руке она держала огромную сумку — такую, что её сложно поднять даже мужчине. У женщины были темные волосы, собранные в неровный пучок, глаза — усталые, припухшие, но удивительно светлые. Она стояла точно напротив меня, покачивая ребёнка на руках, будто убаюкивая даже сейчас, когда он спал.

Я сразу почувствовала, как что-то внутри сжалось — может быть, жалость, может, воспоминание о том, что совсем скоро я сама буду стоять так же, в метро или трамвае, пытаясь удержать малыша одной рукой, сумку — другой, а себя — усилием воли.

Она оглядела салон. Ни один человек не шелохнулся. Никто даже не посмотрел в её сторону, хотя обычно женщины с детьми привлекают взгляды — сочувственные, снисходительные, раздражённые, разные. Но сейчас все вдруг стали слепыми. Или делали вид. Я почувствовала укол стыда — чужого, коллективного, того самого, который по утрам почему-то особенно остро переживается.

Я глубоко вздохнула и поднялась, придерживая живот:

— Садитесь, пожалуйста.

Женщина удивлённо подняла взгляд. Потом совершенно бесшумно, чуть заметно кивнула. Подошла. Присела. Ребенок на руках у неё едва заметно пошевелился. Она покачивала его, уткнувшись губами в макушку — так, как делают все мамы, будто вдыхая запах собственного ребёнка, проверяя: здесь он, рядом, жив.

Трамвай снова дёрнулся, начал движение. Я держалась за поручень, концентрируясь на равновесии. Беременность меняла центр тяжести, и я часто чувствовала себя неуклюжей — как будто управляю чужим телом.

Я поймала взгляд женщины — случайно. Она смотрела на меня как-то странно: не благодарно, не растерянно — скорее внимательно. Так пристально люди обычно смотрят, когда пытаются вспомнить, где могли тебя видеть. Но я была уверена, что мы не знакомы.

Её взгляд длился долю секунды дольше, чем нужно. И почему-то мне стало не по себе. Не страшно — просто так, будто что-то дрогнуло внутри: словно не женщина на меня смотрела, а сама жизнь — та самая, новая, которая вот-вот постучится в мою дверь.

Я отвернулась, посмотрела в окно. Домой хотелось неожиданно сильно — хотя ехала я не домой. Хотелось лечь, спать, укрыться одеялом, спрятаться от непривычной тревоги, которая, казалось, упала на меня, как мокрый снег.

Мы ехали ещё минут десять. На одной из остановок люди начали выходить, а трамвай немного опустел. Женщина поднялась, поправила ребёнка, повесила сумку на плечо. Посмотрела на меня еще раз — и снова этим же пристальным, оценивающим взглядом. На секунду я поймала себя на мысли: «Может, у меня лицо чем-то испачкано?»

Она медленно двинулась к выходу. Я чуть повернулась, освобождая ей проход.

Когда она проходила мимо, её рука слегка задела мою. Совсем лёгкое, почти неощутимое касание — но мне будто по коже пробежал холодок. Это ощущение бывает, когда к тебе случайно дотрагивается человек, у которого температура намного ниже твоей.

Я уже отвела взгляд, когда почувствовала что-то другое — лёгкое, влажное, едва заметное касание у края моей сумки. Женщина, не задерживаясь, шагнула к дверям, и через секунду трамвай закрыл двери и тронулся. Она исчезла из поля зрения так же тихо, как появилась.

И только тогда я почувствовала, как в животе неприятно заныло. Под ложечкой — холодный комок. Ноги как будто налились ватой. Руки вспотели.

Я опустила взгляд на сумку. На её краю, среди тканевых складок, что-то темнело. Небольшое. Влажное. Как будто кто-то оставил там каплю сырости — или… я взяла сумку в руки, резко, будто боялась, что предмет исчезнет. Расстегнула молнию. Заглянула внутрь. Рука наткнулась на что-то мягкое, мокроватое.

Сердце дернулось.

Я достала предмет наружу.

Эта женщина оставила мне…

…маленький, тёплый, чуть влажный свёрток ткани.

С первого взгляда я даже не поняла, что держу в руках. Это было что-то вроде куска мягкой марли или старой тряпичной пелёнки — неровно обрезанной, местами пожелтевшей, а местами — влажной, как будто её только что подержали под водой или подтаявшим снегом. Но больше всего меня поразил запах — не резкий, но очень знакомый, пугающе знакомый. Запах детской смеси, тёплого молока и чего-то ещё… почти металлического.

Меня качнуло, и я поспешила снова ухватиться за поручень. Сердце стучало слишком громко — так громко, что казалось, слышат все вокруг. Никто, однако, не обратил внимания. Мир продолжал крутиться так же бесстрастно, как всегда: женщина напротив листала ленту новостей, школьники спорили о какой-то компьютерной игре, старик у окна дремал, уронив голову на грудь.

А я стояла, держа эту странную вещь, будто она жгла мне ладонь.

Я попыталась разглядеть её внимательнее. Свёрток был не просто кусочком ткани — он был аккуратно сложен, в несколько слоёв, словно в него что-то завернули. Пальцы дрогнули. Логика тихо шептала: «Не разворачивай прямо здесь. Подожди. Подумай». Но что-то более сильное — то ли инстинкт, то ли любопытство, то ли та тихая тревога, что тянула под ложечкой, — заставило меня медленно, осторожно раскрыть край этой тряпочки.

И тогда я увидела.

Внутри лежал крошечный, поцарапанный, старый, но целый… медный образок. Маленький, величиной с половину ладони. Лики на нём были почти стёрты временем, но всё же различимые: женщина держала ребёнка на руках — лицо её было едва обозначено, а у ребёнка вовсе стерлось, как будто его много раз касались пальцами.

Но больше всего меня поразило другое.

На обратной стороне, царапая металл, как от шариковой ручки или острых ножниц, кто-то нацарапал:

«Берегите её».

Не «его».

Её.

Мой живот непроизвольно дёрнулся, словно малыш внутри отозвался на что-то снаружи. Я не знала пола ребёнка: мы с мужем решили не узнавать заранее, оставив это на день рождения малыша. Но маршмалоу надежд где-то в груди давно нашёптывал, что будет девочка. И сейчас эти слова — «берегите её» — ударили именно туда, в то тайное, запрятанное глубоко, о чём я даже сама себе вслух не признавалась.

Но… нет. Это просто совпадение. Таких образков тысячи, такие царапины могли быть сделаны кем угодно. Может, это пожелание женщине, которая мне его сунула. Может, вообще не имеет отношения ко мне.

Но почему она дала его мне?

Трамвай скрипнул, остановился. Пассажиры зашевелились. Я быстро спрятала образок обратно в сумку, в самый глубокий карман, почти на автомате — будто боялась, что кто-то увидит. Стало вдруг стыдно и тревожно одновременно, как будто я держала у себя нечто интимное, чужое — и при этом опасное.

Когда трамвай продолжил движение, я попыталась отвлечься — выдвинула мысли на рельсы рабочих дел, документов, анализов. Но вслух и внутри всё время звучали те царапанные слова:

«Берегите её».

Трамвай приближался к моей остановке. Я чувствовала, что ноги до сих пор ватные, дыхание чуть сбилось. Шагнув на улицу, я машинально натянула шарф повыше, как будто холод мог стереть тревогу.

День казался бесконечно серым, мокрым, приглушённым. Машины шуршали по талому снегу. Люди спешили. А я шла — медленно, осторожно, будто несла внутри себя что-то слишком хрупкое… или будто не я несу, а меня несут.

У консультации было почти пусто. Сорокаминутное ожидание в маленьком коридоре с запахом аптекарского спирта и мокрых валенок лишь усиливало мою нервозность. Я то и дело касалась сумки, словно убеждаясь, что образок всё ещё там. Словно он мог исчезнуть — или наоборот, появиться вновь с какими-то новыми знаками, как в странных историях из ночных передач.

И всё же я достала его только дома.

Позже, когда вернулась. Когда сняла ботинки, выдохнула, облокотилась о стену в прихожей, позволив себе наконец почувствовать усталость. Живот тяжело тянул книзу. Я прошла на кухню, поставила чайник, но так и не смогла дождаться свиста — вернулась к сумке, вытащила образок.

Я думала — при свете он покажется обычнее. Смешнее. Но нет.

Медный лик, тёплый от моих ладоней, выглядел так же странно. Как будто он действительно был — кому-то. Для чего-то.

Я перевернула образок. Надпись всё такая же. Неровная. Словно сделанная рукой, дрожащей от слабости или спешки.

И вдруг, как будто от воспоминания о том странном взгляде женщины, внутри снова дернуло. Я вспомнила её глаза. Она смотрела на меня не как на незнакомку. Не как на добрую женщину, уступившую место. Она смотрела… будто знала что-то.

Я медленно опустилась на стул, сжимая образок. Ребёнок толкнулся изнутри — мягко, но настойчиво, словно тоже чувствовал моё странное состояние.

— Всё хорошо, малышка… — прошептала я сама не заметив.
Слово вырвалось само.
Малышка.
Девочка.

Я никогда раньше так не говорила.

Чайник щёлкнул — звук прозвучал почти оглушительно. Я вздрогнула.

Телефон на столе мигнул. Сообщение от мужа: он задерживается, совещание. Попросил не волноваться, поужинать без него. Ничего необычного.

Но внутри меня уже располагалась тишина, плотная, вязкая, будто воздух в комнате стал гуще.

Я ещё раз взглянула на образок.

И вдруг заметила то, что раньше не увидела — возможно, из-за темноты трамвая. На одном из углов ткани была пришита тонкая нитяная петля. Её почти не было видно: светлая нитка на светлой марле. Но она была.

И как только я увидела, меня обдало холодом.

Это не был забытый свёрток.
Не потерянная вещь.
Не случайный подарок.

Это — было оставлено мне намеренно.

Как будто женщина не просто суетливо сунула свёрток в сумку.
Как будто она прикрепила его.
Убедилась, что он не выпадет.

Я сидела неподвижно, глядя на эту крошечную нитяную петельку, и внутри зарождалось ощущение… не страха — нет. Скорее предчувствия. Тяжёлого, как гроза.

А потом раздался тихий звук. Едва слышный. Тонюсенький.
Не со стороны телефона.
Не с кухни.
Не из коридора.

Он раздался… изнутри сумки.

Я застыла.

Малыш внутри меня тоже застыл — как будто прислушался.

Я медленно, почти осторожно наклонилась над сумкой. Сердце грохотало в ушах. Я снова расстегнула молнию. Заглянула