Он ненавидел её всем сердцем ещё со школы. Спустя 10 лет судьба снова бросила их в одну кабину старого грузовика посреди глухой лесной дороги.

by

Он ненавидел её всем сердцем ещё со школы. Спустя 10 лет судьба снова бросила их в одну кабину старого грузовика посреди глухой лесной дороги. Но лишь когда учительница вышла, он понял: она случайно открыла ему глаза на то, чего он не замечал годами и теперь ему придется мчать домой, чтобы не потерять всё

Лесная дорога вилась бесконечной серой лентой, иссеченной глубокими колеями, налитыми дождевой водой. Старенький бортовой «ЗИЛ» с брезентовым верхом тяжело ворочал колёсами, с хрустом перемалывая корневища, вылезшие наружу. Где-то далеко позади остался лесоучасток, где пахло смолой и опилом, а впереди, километрах в пятнадцати, дремало в вечерней низине село Большие Решёты. Казалось, этому бескрайнему ельнику не будет конца, и нет здесь ни души, кроме одинокого водилы да шофёрской кружки с остывшим чаем.

И вдруг на обочине, словно мираж, возникла фигура.

Женщина в тёмном платке и длинном пальто шла, чуть припадая на правую ногу, придерживая рукой сползающую с плеча хозяйственную сумку. Грузовик поравнялся с ней, чихнул выхлопной трубой и притормозил впереди, метрах в тридцати.

Женщина прибавила шагу — попутка в этих краях дело святое. Открыв тяжёлую дверь, она ухватилась за поручень.

— Садитесь, Марья Степановна. — Голос водителя прозвучал глухо, без особой радости.

Она вгляделась сквозь полумрак кабины. Квадратная челюсть, въевшаяся в кожу угольная пыль, тяжёлый взгляд исподлобья. Глеб Корягин. Её бывший ученик. Тот самый, о ком она когда-то писала в характеристиках: «Трудно поддаётся воспитанию».

— Глеб? — удивилась женщина, с трудом забираясь на высокое сиденье. — Вот не ждала! Спасибо, родной. Совсем ноги разболелись, пока до мужа дошла. Он на ферме вторые сутки дежурит, отёлы там. Покормить без меня никак, сам-то не сготовит.

Глеб резко выжал сцепление, грузовик дёрнулся, и Марью Степановну мотнуло вперёд.

— Осторожней ты! — она поправила платок. — Как сам-то, Глеб? Как мать? Я слышала, вы дом новый поднимаете?

— Дом как дом, — буркнул он, вглядываясь в разбитую дорогу. — Строгаем помаленьку. Танька моя опять понесла. Ждём пополнения.

— Ой, радость-то какая! — оживилась учительница. — Девочка или мальчик?

— Парня хотим. Арсением назовём. Как Танькиного батю. Уважала она его сильно. Царствие небесное. — Глеб перекрестился одним пальцем, не снимая рук с баранки.

Марья Степановна внимательно посмотрела на его широкую скулу, напряжённую от какой-то внутренней мысли. Вроде и сказано всё гладко, а осадок неприятный. Словно он не о ребёнке говорит, а о выполнении плана.

Глеб Корягин терпеть не мог эту женщину. Сейчас, спустя десять лет, запах её старого пальто, запах нафталина и сухих яблок, вызывал в нём глухое раздражение. Ему казалось, она до сих пор, сидя в его же кабине, пытается его оценивать, ставить двойки.

В школе Глеб не задержался. Окончил семь классов и вылетел пулей. Была история: подрался с трудовиком из-за того, что тот обозвал его «тупицей». Глеб тогда схватил тяжеленный чертёжный кульман и запустил в мужика. Хорошо, промахнулся. Марья Степановна, как классная руководительница, тогда не стала его покрывать. Собрала педсовет, и парня отправили в спецПТУ, подальше от нормальных детей. Он тогда поклялся, что ноги его больше в этом селе не будет. Но судьба распорядилась иначе.

В том училище, где с воспитанниками не церемонились, Глеб многое понял. Он понял, что либо ты сгинешь в этой яме, либо выплывешь. Он выплыл. Выучился на механика, вернулся в колхоз, женился на самой видной девушке — на Татьяне Ложкиной, первой красавице и активистке.

Он тогда всем нос утёр! Медалистку, дочку уважаемого в селе бригадира, окольцевал. Он тогда положил на неё глаз не потому, что любил, а потому что надо было доказать всем этим училкам: я не быдло, я лучшее заберу.

Он вспомнил, как осаждал Таньку. Караулил у клуба, катал на мотоцикле «Ява», дарил дефицитные колготки, которые привозил из рейсов. Она, наивная, повелась на настойчивость. Её отец, Иван Арсентьевич, был против такого зятя. Но Глеб сделал по-своему: дождался, пока Танька забеременела, и пришёл свататься. Деваться старику было некуда.

Глеб вез машину и вспоминал.

Тогда, три года назад, они жили в старом доме тёщи с тёстем. Танька с утра до ночи была на ногах: то корове пойло, то свиньям мешанку, то за мальцом пригляди. Свекровь его, Алевтина, болела, лежала пластом, и весь дом держался на молодой снохе.

А потом грянуло. Один за другим ушли Танькины родители. Грипп дал осложнение на сердце. Сначала отец, через полгода и мать. Глеб тогда проявил себя как хозяин: быстро продал старый дом, перевёз свою мать к себе, и взялся за стройку новой пятистенки на околице.

Танька тянула лямку молча. Она вставала в четыре утра, чтобы истопить печь, накормить скотину, собрать старшего Алёшку в садик и управиться с бельём. Глеб возвращался с рейсов злой, уставший и часто срывался.

Он помнил тот вечер, когда она попросила продать одну из трёх коров.

— Глеб, ну не управлюсь я, — сказала она тогда тихо, глядя в стол. — Алёшка болеет, мать твоя помощи не просит, но сама не встаёт. Мне тяжело.

— А кому легко? — рявкнул он тогда, закуривая прямо в кухне. — Все бабы тянут. И ты тяни. Книжки свои только на ночь не читай, сил не будет.

Танька тогда промолчала. Её любимые книжки в мягких обложках, которые она брала в сельской библиотеке, исчезли куда-то. Она смирилась.

Но Глеб чувствовал: что-то не то. Иногда он заставал её стоящей у окна. Она смотрела не на улицу, а сквозь неё. Взгляд был пустой, отстранённый. О чём она думала? О чём мечтала? Он не знал. Чтобы как-то заглушить это чувство, он задаривал её вещами. Привозил из города сапоги-чулки, дублёнку, золотые серёжки. Она надевала, благодарила, но глаза не загорались. И его это бесило.

Грузовик подпрыгнул на особо глубокой колдобине, и Марья Степановна больно ударилась головой о крышу.

— Ты полегче, Глеб! — не выдержала она.

— Дорога не я, — огрызнулся он и, помолчав, добавил: — Марь Степанна, а вы всё учите? На пенсии не сидится?

— Какое там учить, — вздохнула она. — В библиотеке помогаю, детям книжки подбираю. Твоему Алёшке вон сказки носили. Он у тебя умный мальчик, читает много.

— Читает… — Глеб скривился, как от зубной боли. — Толку-то с этого чтения. Вон я без книжек дом поставил.

— Дом — это хорошо, — согласилась женщина. — А душа? Ты Таньке своей давно в душу заглядывал?

— А чего туда заглядывать? Сыта, обута, одета не хуже людей. Чего ещё?

— Счастья, Глеб, — просто сказала Марья Степановна. — Она же у тебя в институт хотела после школы. На филолога. Мечтала. А ты её… ну да ладно. Язык мой — враг мой.

Глеб стиснул руль. Опять двадцать пять! Все лезут со своими советами.

— Хватит! — гаркнул он, стукнув ладонью по баранке. — Живём, не жалуемся! Слышите? Сами разберёмся!

Машина въехала в село. Глеб, хотя и знал, где живёт учительница, нарочно проехал мимо её поворота. Остановился он на центральной улице, у магазина.

— Выходите, — буркнул он.

Марья Степановна молча открыла дверь, спрыгнула на землю и, прежде чем закрыть её, тихо сказала:

— Ты, Глеб, запомни. Счастье — оно не в коровах и не в тесё. Когда любящий человек рядом несчастлив — он или зачахнет, или уйдёт. А тебе без неё пусто будет. Пустота-то, она страшная.

Дверь хлопнула.

Глеб дал газу, обдав учительницу облаком сизого дыма.

Он летел по просёлку к своему новому дому, злой, как чёрт. В голове набатом стучали слова: «Уйдёт… зачахнет… пустота…»

Да куда она уйдёт? От такого дома? От хозяина? Кому она нужна с двумя детьми? Глупости! Но тревога уже заползла под рёбра холодной змеёй.

Он влетел во двор, даже не заглушив мотор как следует. Первое, что бросилось в глаза — тишина. Во дворе не было коляски. Не было развешанного белья. Не слышно было детского крика.

Глеб рванул в дом.

В прихожей он замер. На вешалке не хватало её плаща. Танькиных резиновых сапог не было у порога. Сердце ухнуло вниз.

Он вбежал в спальню, упал на колени и выдвинул из-под кровати старый фибровый чемодан. Рванул крышку. На месте. Её вещи, её старые тетрадки, её школьная форма, которую она хранила как зеницу ока, — всё на месте.

Выдохнул. Но тут же вскочил и побежал в кладовку. Плетёная корзина, с которой она ходила на речку полоскать бельё, исчезла.

Ушла.

Он вылетел на крыльцо. Двор был пуст. Мычала некормленая корова, хрюкали свиньи. Глеб заметался по двору, как зверь в клетке, потом сел на скамейку, согнулся, уронив голову в ладони.

Время остановилось.

Он вдруг увидел себя со стороны. Не хозяина жизни, не добытчика, а мужика с помятым лицом, сидящего на пустом дворе. И ему стало страшно. Не от того, что хозяйство развалится, а от той пустоты, о которой говорила учительница. Внутри было черно и холодно. Если Танька ушла, то зачем ему этот дом? Зачем ему эти коровы? Для кого?

Он зашёл в дом, достал из серванта начатую бутылку водки. Налил в гранёный стакан до краёв. Рука дрожала.

И в этот момент скрипнула калитка.

Глеб поднял голову и посмотрел в окно.

Со стороны речки, по тропинке, медленно поднималась Танька. В одной руке она тащила тяжёлую мокрую корзину, другой толкала перед собой коляску с младшим. Рядом, держась за юбку, плёлся маленький Лёшка, неся в руках букетик пожухлых осенних цветов.

Глеб смотрел на неё. Как она, согнувшись, тянет эту корзину, как её лицо раскраснелось от ходьбы, как выбившаяся прядь волос прилипла ко лбу. И вдруг его ударило током. Она же красивая. Самая красивая на свете. И она здесь. Она вернулась. Она не ушла.

Он опрометью выскочил из-за стола, плеснув водку себе на рубаху. Сунул бутылку обратно в шкаф и выбежал на улицу.

— Тань! Танюш!

Она остановилась, удивлённая его порывом.

— Ты чего? Случилось что? — спросила она, настороженно глядя на его перекошенное лицо.

Он подбежал, тяжело дыша, и молча выхватил у неё корзину. Корзина была настолько тяжёлой, что он сам крякнул.

— Ты что, всё бельё с речки притащила? — хрипло спросил он. — Там же половина воды!

— Так высохнет, — пожала плечами она. — А ты чего такой?

Глеб перехватил корзину поудобнее, свободной рукой вдруг притянул жену к себе и поцеловал в висок, пахнущий речной водой и ветром.

— Ничего. Идём.

Он шёл впереди, сгибаясь под тяжестью мокрой ткани, и чувствовал себя самым счастливым дураком на свете. За ним, чуть поотстав, шла его жена, везя коляску, и смотрела на его широкую спину с недоумением и затаённой надеждой.

Вечером, когда дети уснули, Глеб долго ворочался. Потом сел на кровати и включил свет.

— Тань, — позвал он тихо.

— А? — отозвалась она сонно.

— Ты спи, спи. Я так… Спросить хотел. Ты это… помнишь, ты говорила про институт? Про заочный?

Танька замерла под одеялом. Потом приподнялась на локте.

— Ну, помню. А что?

— А давай. — выпалил он. — Поступай.

В комнате повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как тикают ходики на стене.

— Ты чего, Глеб? — Голос её дрогнул. — Насмехаешься? С хозяйством как? С детьми? Я и так…

— С хозяйством ша! — перебил он жёстко. — Коров продадим. Одну оставим, для молока. Свиней тоже того… зачем нам столько? Деньги я в лесу заработаю. А мать за детьми приглядит, не барыня. Она не против будет.

Танька села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Глаза её в полумраке блестели.

— Глеб… ты правда… или это ты так?

— Правда. — Он отвернулся, пряча смущение. — Надоело мне, знаешь… Смотрю на тебя, а ты как неживая ходишь. А сегодня, когда подумал, что ты ушла… ну её, такую жизнь. Если тебе плохо, то и мне, выходит, тоже ни к чему всё.

Танька молчала. Потом вдруг всхлипнула. Глеб испуганно обернулся.

— Ты чего? Я чего не то сказал?

— То, — прошептала она, вытирая слёзы ладонью. — Всё то. Глебка ты мой… глупый.

Она обхватила его руками и прижалась к нему. Он гладил её по спине, по растрёпанным волосам, и чувствовал, как в груди разливается тепло, которого он никогда раньше не знал. Оказывается, чтобы быть счастливым, не нужно было никому ничего доказывать. Нужно было просто увидеть ту, что рядом.

За окном шумел ветер, качая верхушки сосен, а в маленьком домике на краю села Большие Решёты двое людей, нашедших друг друга заново, строили планы на долгую, трудную, но теперь уже общую жизнь.

Корягин уснул только под утро. И спал без снов, впервые за много лет. А снилась ему почему-то не новая машина и не дом, а запах речной воды и мокрых волос его жены, и тихий смех, которым она смеялась, когда он сказал про коров.

Как так вышло, что богатый певец Юрий Антонов живёт с 45 кошками и 17 собаками, но без жены и детей

by

Как так вышло, что богатый певец Юрий Антонов живёт с 45 кошками и 17 собаками, но без жены и детей

Когда-то под песни Юрия Антонова огромная страна влюблялась, мирилась и мечтала о будущем. Стадионы ревели, женщины бросали на сцену цветы, а он считался одним из богатейших людей в СССР. Официальный советский миллионер, владелец двух «Жигулей», человек, который мог запросто оставить в ресторане треть средней зарплаты за один ужин.

Казалось, ему доступно всё. Однако он, будучи очень богатым певцом, так и не смог удержать ни одну из своих любимых женщин. Все они, одна за другой, выбрали другую жизнь — за границей, вдали от него. И сегодня, в своем огромном трехэтажном особняке, он живет не в окружении детей и внуков, а в компании сорока пяти кошек и семнадцати собак. Как это произошло? Давайте разбираться.

Юрий Антонов провел первые годы жизни в послевоенном Берлине, где служил его отец, офицер морской пехоты. Дома у него был привычный советский быт: строгий военный отец, дисциплина, всё по расписанию. Однако стоило выйти на улицу, как он попадал в совершенно другой мир. Вокруг были разрушенные дома и немецкие дети, которые жили совсем иначе, гораздо беднее.

Он с малых лет видел эту огромную разницу между сытой жизнью семьи советского офицера и жизнью людей, проигравших войну. А потом семья осела в белорусском городке Молодечно, и этот контраст стал еще резче. Юра, прилежный ученик музыкальной школы, которого мама сначала отдала на скрипку, а он сам со временем выбрал более «народный» аккордеон, связался с плохой компанией.

Вся его дисциплинированность быстро сошла на нет. После уроков он пропадал с местной шпаной на заброшенных стройках и не раз пускал в ход кулаки, доказывая свое право на место под солнцем. Уже тогда в нем формировался стержень бойца, который никому не позволит себя обмануть или отодвинуть в сторону.

В 14 лет, когда его сверстники гоняли мяч, он уже зарабатывал деньги — устроился руководителем хора в железнодорожное депо за 60 рублей в месяц. Он рано понял, что надеяться нужно только на себя, и деньги — это не просто бумага, а мера независимости.

Его взлет в 70-е годы не был случайностью. Это был результат титанического труда. После службы в армии он устроился в белорусскую филармонию, а вскоре рванул в Ленинград. Его взяли клавишником в суперпопулярную в те времена группу «Поющие гитары», но он не захотел быть просто винтиком в чужом механизме.

Он начал записывать свои песни — дерзкие и совершенно не похожие на пресный официоз советской эстрады. Именно там родилась песня «Нет тебя прекрасней», ставшая гимном целого поколения. Но и в «Гитарах» ему стало тесно. Он хотел быть лидером, а возможности управлять группой ему не давали.

В итоге Антонов перебрался в Москву и сменил несколько коллективов — «Добры молодцы», оркестр «Современник», группа «Магистраль». Везде повторялось одно и то же: он приходил, приносил собственные хиты, коллектив взлетал, но Антонов не мог ужиться с чужими правилами. Он хотел полного контроля над звуком, аранжировками и репертуаром.

И он нашел гениальный по тем временам ход. Чтобы не зависеть от всесильной государственной монополии — фирмы «Мелодия», где худсоветы могли годами мурыжить большой диск-гигант, требуя убрать «западное влияние» или добавить патриотизма, он начал выпускать так называемые «миньоны» — маленькие гибкие пластинки с двумя-тремя песнями. Это была настоящая музыкальная революция.

Миньоны утверждались быстрее, стоили копейки и разлетались по стране миллионными тиражами. Пока другие артисты ждали милости от чиновников, Антонов сам формировал свой рынок. По сути, он превратился в первого в СССР независимого продюсера.

К началу 80-х Юрий Антонов стал мощной музыкальной машиной. Сотрудничество с опальной рок-группой «Аракс» придало его безупречным поп-мелодиям мощный и уникальный звук. Фильм «Берегите женщин» сделал хиты Антонова саундтреком эпохи. Он стал неприлично богат.

По его собственному признанию, только авторских отчислений он получил больше миллиона рублей, и это в стране, где зарплата инженера составляла 120 рублей в месяц. Он мог позволить себе то, о чем другие и не мечтали. «С девушкой я мог сходить в самый лучший ресторан Международного центра торговли… обед на двоих стоил 36 рублей.

Треть средней зарплаты, но я-то зарабатывал совсем другие деньги», — вспоминал он. Когда у обычного человека ломалась машина, это была трагедия, а у Антонова просто было двое «Жигулей» — он пересаживался с одной машины на другую.

Свое богатство Юрий Антонов был готов защищать лично. Легендарными стали его рейды на «Горбушку» — главный пиратский рынок Москвы. Он не гнушался сам ходить по рядам, как оперативник, находить кассеты и диски со своими песнями и показательно их уничтожать.

Продавцы его боялись как огня. Он даже разработал целую тактику: посылал вперед друзей, которые под видом покупателей просили «что-нибудь из Антонова». И когда торговец доставал из-под прилавка контрафакт, появлялся сам композитор и устраивал разнос.

Юрий Антонов умело управлял своей карьерой, но оказался бессилен в любви. Все его личные отношения заканчивались одним и тем же — женщины выбирали между ним и эмиграцией, и каждый раз он проигрывал в этом выборе. С первой женой Анастасией они уже были готовы улетать в США.

Визы были получены, вещи были собраны, но в последний момент, съездив к родным, Юрий Антонов дал задний ход. Близкие открыли ему глаза на правду: там, в Америке, он будет никем. Просто еще одним эмигрантом без языка и связей, играющим в русских ресторанах на Брайтон-Бич.

А здесь он был королем современной музыки. В общем говоря, он решил остаться на родной земле, а Анастасия его не поняла и улетела одна.

Второй попыткой стал головокружительный роман с югославкой Мирославой Бобанович. На этот раз он решил рискнуть — расписался и уехал к ней в Югославию. И там случилось именно то, чего он боялся больше всего.

Его песни там никому не были нужны, а его имени никто не знал. Для человека, привыкшего к реву стадионов, эта тишина была невыносима. Это был удар по самому больному — по его самолюбию. Он быстро вернулся в Союз, оставив и эту любовь в прошлом.

Третий брак, с некой Анной, казалось, принес долгожданное семейное счастье. У певца родилась дочь Людмила. Однако и эта история закончилась расставанием. Анна с дочерью уехали жить в Париж, а он снова остался один. О дочери он говорит редко и неохотно.

Теплых, близких отношений с ней не сложилось, как, впрочем, и с внебрачным сыном Михаилом, который вырос в другой семье и не чувствует с ним кровного родства. Дети приезжают в гости, но это формальные визиты вежливости.

И вот итог: десятки всенародно любимых хитов, звания, ордена и огромное состояние, но Юрий Антонов живёт один в доме в поселке Грибово, где его ждут только преданные животные. У него, только вдумайтесь, 45 кошек и 17 собак, и это далеко не весь список его домашних питомцев — ещё есть черепахи, курицы, гуси и даже индюки.

Сейчас Юрий Антонов сам признает, что его нынешняя жизнь — это расплата за тот бешеный темп, в котором он жил, не жалея ни себя, ни других. Здоровье подорвано, концертов почти нет. Он построил себе золотую клетку, в которой оказался добровольным затворником.

Он стал, пожалуй, главным человеком в советской эстраде 70-80ых годов, обрёл бешеную популярность и огромные деньги, но проиграл в главной битве — за простое человеческое счастье.

«Со мной она не дралась, я был на особом положении»: чем закончился творческий союз Аллы Пугачевой и композитора Паулса

by

«Со мной она не дралась, я был на особом положении»: чем закончился творческий союз Аллы Пугачевой и композитора Паулса

В январе этого года ему исполнилось 90 лет. Редко кому удается дожить до такого возраста. У Паулса жизнь была, как зебра – были и удачи, и неудачи, и певицы ему знатно нервов помотали. Одно можно сказать точно – музыкальный талант его неоспорим, да и проверку временем он выдержал – не стал лить грязь на Союз, как поступили многие его коллеги.

Паулса часто в статьях и воспоминаниях называют буржуа. Мол, такой он был интеллигентный, холодный, манерный. Фактически никаким буржуа он не являлся – он никого не эксплуатировал, кроме собственного таланта. Да и в советские годы какие могли быть буржуа?! Но манера держаться у него и правда была всегда такая… с чувством собственного достоинства.

Мы сегодня вспомним о ярком творческом тандеме. Паулс + Пугачева.

Этот тандем, казалось, изначально был обречен на провал. Даже по астрологии: он – серьезный консервативный Козерог, она – горящий Овен. Все её попытки соблазнить были отвергнуты с арктическим холодом.

Паулс был примерным семьянином, женатым на любви всей своей жизни Лане, которую встретил в ранней юности.

Несколько лет назад его супруга, с которой он провел всю жизнь, скончалась.

Паулс довольно немногословен (как и всегда). И даже спустя десятилетия не спешит откровенничать. Например, про Лайму, с которой сотрудничал много лет, он высказывается лаконично:

«Лайма в последнее время говорит полную чушь. Если честно, я не воспринимаю это серьёзно. Пусть говорит, что хочет».

Сотрудничество Паулса и Аллы началось в знаковом 1980-ом. К тому времени Пугачева умудрилась рассориться с Таривердиевым и Зацепиным, и у неё уже была репутация дамы стервозной и с характером. Однако именно к ней «постучался» Паулс, предложив спеть его «Два стрижа». Песня Пугачеву не впечатлила, зато ей понравилась другая музыка Паулса, на которую еще не было слов. Их написал находящийся на подхвате Илья Резник. Так родилась песня «Маэстро».

Тандем получился успешным: пошли одна за другой песни «Без меня», «Старинные часы», «Делу – время» (на стихи Резника); «Миллион алых роз», «Ты меня не оставляй» (на стихи Вознесенского).

Конечно, особо следует отметить культовую песню «Миллион алых роз», которая была впервые исполнена на Новый 1982 год.

Работать и даже просто дружить с Пугачевой оказалось не совсем легко.

Интеллигентной натуре Паулса претила безудержность Аллы:

«Наши застолья у Пугачевой иногда заканчивались не очень приятно. В том числе и для меня. Всякое бывало там. И очки мне разбивали, и словами всякими обзывали. Кто? Пугачева – кто же еще? Когда Алла Борисовна выпивала больше нормы, то начинала творить такое, что мало не казалось. Черт знает что выписывала. Правда, со мною не дралась. Я был на особом положении и только наблюдал за всем происходящим. Обзывать – да, обзывала. Алла никогда за словом в карман не лезла, могла брякнуть все, что в голову приходило. Во всяком случае, я не решусь повторить ее сочные тирады…».

Кстати, с Резником в итоге Алла тоже разругалась в пух и прах и дело дошло до судебных разбирательств за гонорары.

Расстались певица и композитор не совсем по-хорошему. Много лет они манипулировали и выделывались: кто к кому на концерт придет – не придет. То Паулс показательно игнорирует Аллу, то она в отместку оставит его сольники в Москве без внимания.

И все-таки деньги на первом месте, и все обиды гениев забываются на фоне возможности заработать: совместное выступление Пугачевой и Паулса в 2016 году – тому свидетельство.

Еще из интересных воспоминаний Паулса можно отметить историю с Софией Ротару. В 80-е они с Пугачевой (и с Чепрагой, эту певицу незаслуженно обходят вниманием, потому что Софочка её очень быстро «съела», отобрав песню «Меланхолия») конкурировали за хиты. Для певицы было важно уметь наладить дружескую, финансовую или иную связь с композитором, чтобы лучшие песни доставались ей.

Ротару в этой борьбе пыталась оперировать любыми средствами. Она очень хотела исполнить песню «Танец на барабане» и приехала к Паулсу на переговоры не одна, а в сопровождении известного в определённых кругах человека — Вячеслава Иванькова, более известного под прозвищем Япончик.

«Она приехала ко мне вместе с Япончиком договариваться об этой песне. Думаю, вы слышали о нём».

Песню эту в итоге исполнил Николай Гнатюк.

Проходят годы и десятилетия, меняется мода, меняется направленность массовой культуры, на смену одним поп-идолам приходят другие. Таланты ищут свое место под солнцем.

50 лет в браке, красавица-жена и знаменитый сын. Как сложилась судьба актера Владимира Самойлова

by

50 лет в браке, красавица-жена и знаменитый сын. Как сложилась судьба актера Владимира Самойлова

Владимир Самойлов популярный советский актер, лауреат трех Государственный премий, с творчеством которого хорошо знакомы люди старшего поколения, ведь пик популярности Владимира Яковлевича пришелся на шестидесятые и семидесятые годы прошлого столетия.

Невольно вспоминаешь роль красного командира Назара Думы из музыкальной комедии «Свадьба в Малиновке».

Фильм, который в первый же год посмотрели более семидесяти миллионов советских зрителей!

Среди других работ роль большевика Николая Подвойского из исторической драмы «Шестое июля». Блестяще справился народный артист СССР и с ролью комдива Громова в киноэпопее Юрия Озерова «Освобождение».

Кроме того, Владимир Яковлевич был талантливым театральным актером, много лет отдал службе Горьковскому театру драмы, а также столичному театру имени Маяковского.

Блистал в роли Ричарда III в одноименном спектакле по Шекспиру, помещика Великатова в постановке «Таланты и поклонники» по Островскому, Корзухина в пьесе «Бег», а за роль Добротина в постановке «Мария» был удостоен Государственной премии имени Станиславского.

  • в спектакле «Бег»

А как жил актер в жизни повседневной, какой женщине посвятил 50 лет своей жизни, кем стал его единственный сын?

Путь в артисты

Родился будущий актер в семье, не имеющей отношения к миру искусства. Его отец был моряком.

Владимир прекрасно учился в школе, а легче всего ему давались точные науки, особенно физика. Поэтому после школы юноша планировал поступать в технический вуз.

Но в 1941 году началась Великая Отечественная война. Молодой человек отправился на фронт – защищать Родину.

Как и большинство людей, переживших все тяготы того времени, Самойлов не любил рассказывать об этом периоде своей жизни.

Известно, что, Владимир Яковлевич был контужен и всю оставшуюся жизнь прихрамывал.

Вернувшись домой, влюбился в девушку по имени Надежда, которая сразу поставила условие:

«Хочешь жениться, поступи в театральное училище».

Что оставалось делать молодому человеку? Конечно, он начал готовиться к экзаменам: разучил стихи, басню … и, к своему удивлению, поступил! Более того, Владимира приняли сразу на второй курс.

Кстати, невеста, свое слово сдержала!

Владимир и Надежда поженились.

Театральная карьера

Получив диплом, молодожены планировали устроиться в один из столичных театров, но места начинающим артистам не нашлось ни в одном из них.

Поэтому супруги отправились в Кемерово, где на протяжении восьми лет прослужили в местном театре драмы. Позднее судьба привела Самойловых в Горьковский драматический театр. И лишь в конце 60-х сбылась давняя мечта артистов – Самойловы пополнили ряды труппы столичного театра Маяковского.

  • с Арменом Джигарханяном в спектакле «Беседы с Сократом»

Кстати, пригласил артистов лично драматург и режиссер Андрей Гончаров. Более того, он добился от высокого начальства, чтобы Самойловым предоставили трехкомнатную квартиру.

  • Андрей Гончаров

Прослужили супруги в театре четверть века!

Поздняя слава в кино

Дебют Владимира в кино состоялся в конце пятидесятых. На тот момент ему было уже 35 лет.

Владимиру Яковлевичу досталась роль председателя колхоза Жгутова в киноповести Владимира Шределя «Неоплаченный долг». А следующая роль стала уже главной. Речь об образе профессора Северцова в социальной драме Геннадия Казанского «И снова утро».

  • в роли профессора

С этого момент карьера Самойлова начала стремительно набирать обороты. Режиссеры стали чаще доверять артисту главные роли. Один за другим с участием Владимира Яковлевича вышли фильмы «Секретарь обкома», «На завтрашней улице», а настоящий успех пришел в 1967 году, когда на экраны вышла музыкальная комедия «Свадьба в Малиновке».

Успех был грандиозным! А какие партнеры? Михаил Пуговкин, Михаил Водяной, Евгений Лебедев, Маргарита Криницына, Николай Сличенко …

Четыре артиста, в числе которых был и Владимир Яковлевич, заслуженно получили приз «За лучший комедийный ансамбль» на всесоюзном кинофестивале, проходившем в северной столице.

После каждого съемочного дня актеры немного выпивали. Инициатором был Андрей Абрикосов, сыгравший в фильме кулака Балясного.

  • слева Андрей Абрикосов, справа Григорий Абрикосов, сыгравший сына Балясного (Грициана Таврического)

Лишь два человека из всей съемочной группы сидели по вечерам в сторонке: это Михаил Пуговкин и помощник режиссера.

  • Михаил Пуговкин в роли Яшки-артиллериста

Но вернемся к герою нашей статьи. Владимир Яковлевич продолжал активно пополнять свою фильмографию. Особенно хочется отметить роль помещика Троекурова в экранизации романа Пушкина «Дубровский», прокурора из детектива «Визит к Минотавру», а также вора-рецидивиста по прозвищу «Кудрявый» из кинофильма «Расследование».

Кроме того, блистал в фильмах-спектаклях «Капитанская дочка» (Пугачев), «Мы – мужчины» (капитан милиции), «Драма на охоте» (Петр Урбенин) …

  • в роли Пугачева

Вообще Самойлов был универсальным актером, который легко играл как учителя биологии, так и директора совхоза, как лекаря, так и водителя автобуса, как бандита, так и начальника аэродрома, а в фильме «Такая жёсткая игра – хоккей» тренера по хоккею.

В 1999 году актер сыграл свою последнюю роль в кино. Речь об образе Алексея Зыкова в мелодраме «Репете».

50 лет в браке, красавица-жена и знаменитый сын

Жену народного артиста звали Надежда Ляшенко. Вместе с Владимиром она прослужила в столичном театре Маяковского более двух десятков лет.

В кино снималась редко. Среди ее работ небольшие роли в кинофильмах «Дубровский» (Анна Савишна), «Встречная полоса» (Вера Беляева), «Звезды не гаснут» (Мария Федоровна).

В счастливом браке, который продлился полвека, у супругов родился единственный сын Александр. Неудивительно, что он решил продолжить дело своих родителей. После окончания ГИТИСа много лет служил в театре Маяковского, Московском областном драматическом театре, а также МХАТе имени Горького.

Снимался в фильмах «Две судьбы» (Борис Бутусов), «Сицилианская защита», (Андрей Панов) и многих других.

Стал отцом пятерых детей. А в сентябре 1999 года его отец покинул белый свет, через два месяца мама Надежда Федоровна, а в 2020 году и сам Александр.

Мать написала «не могу растить такого» — через 25 лет отдал миллионы той, кто не отвернулась

by

Мать написала «не могу растить такого» — через 25 лет отдал миллионы той, кто не отвернулась..

 

Максим нашёл осколок стекла во дворе. Спрятал в кармане. Три года держал под подушкой — как последний выход на случай, если боль станет невыносимой. Но так и не решился.

Левую половину лица от виска до подбородка покрывало родимое пятно — тёмно-красное, бугристое. Мать оставила его в роддоме. Записка была короткой: “Не могу растить такого ребёнка”.

— Смотрите, Франкенштейн пришёл! — кричал Вадик во дворе. — Отойди, заразишь!

Максим отходил. Всегда отходил. Воспитательницы делали вид, что не слышат. Директор говорила: «Дети есть дети, перерастут».

На обеде ему давали еду последним. Остывшую кашу с комками. Иногда он доедал за другими детьми — подбирал хлеб со столов, когда все уходили. Голод был сильнее стыда.

Когда приходили потенциальные родители, Максим прятался в туалете. Всё равно на него не смотрели. Один мужчина сказал вслух: «Мы хотим нормального ребёнка».

В восемь лет пришла новая учительница рисования — Вера Николаевна. Ей было тридцать восемь, но выглядела старше: седые волосы в тугом пучке, поношенное синее платье, которое она перешила из маминого, очки в пластиковой оправе, заклеенной скотчем на переносице. Пахло от неё дешёвым мылом и терпением.

 

На первом занятии она обошла всех детей. Максим сидел в углу. Рисовал дом — большой, с окнами, в которых горел свет.

Вера Николаевна остановилась рядом. Присела на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Красивый дом, — сказала она, и голос был без фальши. — А кто в нём живёт?

Максим молчал. Не умел разговаривать с людьми, которые смотрели ему в лицо.

— Хочешь, нарисуем семью которая там живёт?

Семья

 

Он кивнул. Она села рядом. Пахло от неё ещё и чем-то другим — акварельными красками.

С того дня Вера Николаевна всегда останавливалась у его стола. Хвалила рисунки. Приносила новые краски — из своих денег, это было видно по тому, как бережно она доставала их из сумки.

 

 

Однажды Максим нашёл у неё квитанции. Зарплата — двенадцать тысяч четыреста рублей. Коммунальные — три тысячи. Еда — четыре. Остальное — зачёркнуто карандашом и написано: «Максим. Училище».

— Зачем вы так? — спросил он, когда не выдержал. Было ему тогда четырнадцать. — У вас ничего не остаётся на себя.

— Остаётся, — она улыбнулась, поправляя заклеенные скотчем очки. — Остаётся радость. Когда вижу твои рисунки.

 

— Но я вам никто.

— Ты мне как сын.

Максим отвернулся к окну. В горле встал комок. Осколок стекла он выбросил на следующий день.

Когда Максиму исполнилось десять, Вера Николаевна стала забирать его на выходные. Говорила директору, что ему нужно посещать художественную школу в городе.

 

У неё была однокомнатная квартира на окраине — чистая, со старой мебелью и окном во двор. В углу стояли мольберт и краски. На стенах — репродукции.

В художественной школе смеялись первые месяцы. Потом преподаватель Иван Сергеевич посмотрел на работы и сказал вслух: «У этого мальчика дар».

В пятнадцать лет Максима избили во дворе детдома. Трое мальчишек. Били жестоко. “За то, что уродливый”, — объяснили они. Лицо распухло так, что не мог открыть глаза.

 

 

Вера Николаевна забрала его из медпункта. Отвезла к себе. Обрабатывала раны. Молчала. Потом не выдержала — заплакала, стоя у плиты, спиной к нему.

— Простите, — сказала она, вытирая глаза передником. — Я не смогла тебя усыновить. Пыталась. Подавала документы. Мне отказали — одинокая женщина, маленькая зарплата, нет мужа. Я не смогла защитить тебя.

— Вы и так меня спасли, — ответил Максим сквозь распухшие губы.

 

В семнадцать лет он поступил в Московское художественное училище. Конкурс был огромный. Его работы выделялись — так говорили преподаватели.

Вера Николаевна проводила его на вокзале. Дала конверт — все свои сбережения. Триста двадцать тысяч. Она копила семь лет.

— Не трать на ерунду. Только на учёбу.

— Я верну всё.

— Ничего не надо, — она поправила ему воротник куртки. — Просто стань тем, кем должен стать. И помни: твоё лицо — это не ты. Ты — это то, что ты создаёшь.

Поезд увозил его в новую жизнь. Вера Николаевна стояла на перроне и махала рукой.

В Москве было тяжело. Общежитие с тараканами. Работал грузчиком по ночам. Продавал картины на Арбате за копейки. Первую продал за пять тысяч — пейзаж, над которым корпел неделю.

Студенты в училище сторонились. Не обзывали — просто не садились рядом. Но преподаватели видели талант. Один сказал: «Ты видишь мир не так, как другие. Это дар».

Через три года участвовал в молодёжной биеннале. Картину заметил коллекционер. Купил за сто пятьдесят тысяч. Максим отправил Вере Николаевне половину. Она вернула деньги обратно: «Трати на себя».

Он купил ей пальто. Новое. Не перешитое. Привёз сам. Она заплакала, обнимая свёрток.

К тридцати годам Максим стал известен. Его выставки проходили в Москве, Петербурге. Картины покупали. О нём писали. Критики говорили: «Такая глубина боли. Как будто он видел то, чего не видят другие».

Он видел. Он помнил.

Вере Николаевне звонил каждую неделю. Присылал деньги. Она брала только на лекарства.

Последние полгода она не отвечала на звонки. Максим оставлял сообщения. Тревога росла.

Он отменил выставку в Париже и вернулся в родной город.

Соседка открыла дверь:

— Вера Николаевна? В больнице лежит. Два месяца уже. Инсульт был.

Максим не помнил, как добрался до больницы. В палате на шесть коек она лежала у окна — маленькая, с седыми волосами.

Он сел рядом. Взял её руку.

— Вера Николаевна. Это я. Максим.

Она открыла глаза. Не узнала сразу. Потом губы дрогнули.

— Максим? Максимка?

— Простите, что не приехал раньше.

Максим разговаривал с врачами. Операция нужна срочно. В обычной очереди — полгода. Полгода она может не прожить.

Он заплатил за операцию — восемьсот семьдесят тысяч. За платную палату с сиделкой — пятнадцать тысяч в сутки. За реабилитацию — ещё полтора миллиона. Три последние проданные картины, гонорар за биеннале в Венеции, все накопления. Взял кредит на остальное.

Через два месяца Вера Николаевна выписалась. Максим забрал её в Москву — в просторную трёхкомнатную квартиру с окнами на парк. Для неё обустроил светлую комнату с видом на старые липы.

— Максим, это слишком…

— Вы приняли меня, когда никто не хотел. Теперь моя очередь.

Она заплакала. В ладони. Беззвучно.

Вера Николаевна восстанавливалась медленно. По вечерам они сидели на кухне. Пили чай.

— Помнишь, как ты впервые нарисовал дом? С окнами, где горел свет?

— Помню. Я мечтал о таком доме.

— И вот он у тебя есть.

— У нас есть.

Однажды пришло письмо из детского дома. Директор писала о сиротах, которых никто не хочет брать.

Максим приехал туда. Прошёл по коридору. Заглянул в комнату, где когда-то жил сам.

Там сидел мальчик лет восьми — с оттопыренными ушами и кривыми зубами. Один. Рисовал в тетради.

Максим узнал в нём себя.

— Привет. Я Максим. А ты?

Мальчик вздрогнул. Посмотрел на Максима — на его лицо — и глаза округлились.

— Я Витя.

— Что рисуешь?

— Дом. С окнами. Где горит свет.

 

Максим сел рядом. Дыхание перехватило.

— Хочешь, я научу тебя рисовать?

Витя кивнул.

Максим организовал фонд. Назвал «Вера». Помогал детям-сиротам с особенностями. Оплачивал учёбу. Искал приёмные семьи.

Семья

 

Вера Николаевна помогала. Вела занятия рисованием. Приезжала в детские дома. Смотрела на детей так же, как когда-то на Максима.

За две недели до смерти она позвала его в комнату. Села на кровать.

— Максим, я хочу попросить прощения.

— За что?

— За то, что не усыновила тебя тогда. Когда ты был маленьким. Я пыталась. Мне отказали — одинокая, маленькая зарплата, нет мужа. Я не смогла… — голос дрогнул. — Думала об этом всю жизнь. Что ты рос в детдоме. Что мог расти со мной.

— Вера Николаевна, — Максим опустился перед ней на колени. Взял её руки. — Вы и так стали мне матерью. Настоящей. Не по бумагам. По любви.

Она заплакала. Он обнял её. Сидели так, пока не стемнело за окном.

Вера Николаевна умерла во сне через две недели. Ей было восемьдесят лет.

Максим похоронил её рядом со своей мастерской. На памятнике написал: «Вера Николаевна Соколова. Учительница. Мать».

После её смерти он стал Вите отцом — не по бумагам, но по сути. Витя взял его фамилию по собственному желанию.

— Теперь мы семья — сказал Максим. — Настоящая.

Витя обнял его крепко.

Прошло двадцать два года с тех пор, как Максим впервые вернулся в детдом не воспитанником, а благодетелем. Ему было пятьдесят два. Вите — двадцать восемь.

Они стояли на открытии выставки. Благотворительной. Все картины — детей из фонда.

У Вити на руках — годовалая дочка. Жена рядом.

— Смотри, — показал Витя на картину. — Она нарисовала дом. С окнами. Где горит свет.

Максим посмотрел. И узнал. Тот самый дом из его детства.

— Круг замкнулся.

— Нет, — возразил Витя. — Круг расширяется.

Максим обнял приёмного сына. Посмотрел на выставку — на десятки картин, на детей.

В углу зала стоял подросток. Один. С ожогом на пол-лица. Смотрел на картины так, как Максим когда-то смотрел на репродукции в квартире Веры Николаевны.

Максим подошёл к нему.

— Привет. Я Максим. Ты любишь рисовать?

Подросток вздрогнул. Кивнул.

— Хочешь, я покажу тебе кое-что?

Они прошли в другой зал. Максим достал альбом. Начал показывать старые работы.

За окном темнело. В соседних домах зажигались огни.

Где-то там, в темноте, были другие дети. Отвергнутые. Одинокие. С осколками стекла под подушками.

Максим не мог спасти всех. Но мог зажечь свет в окне.

Для тех, кто ищет.

Для тех, кто надеется.

На столе лежали письма — от тех, кого фонд не успел спасти. Десятки историй. Напоминание, что борьба бесконечна.

Максим читал эти письма каждый вечер. Напоминание. Что борьба продолжается. Что он не успевает. Что их слишком много.

Но он продолжал. Потому что когда-то одна женщина не прошла мимо уродливого ребёнка. Не отвернулась. Посмотрела в глаза и сказала: «Красивый дом».

И он рисовал. И зажигал свет. И надеялся.

Что кто-то увидит.

Что кто-то придёт.

Что где-то ещё один ребёнок выбросит осколок стекла из-под подушки.

И будет жить.

«Не заметив мужа, полезла к любовнику». Что на самом деле убило великого Вячеслава Тихонова

by

«Не заметив мужа, полезла к любовнику». Что на самом деле убило великого Вячеслава Тихонова..

 

 

Сегодня у меня для вас история, от которой буквально сжимается сердце. Вы же знаете, кто такой Вячеслав Тихонов? Даже если вы не застали эпоху СССР, его лицо — это символ благородства. Тот самый Штирлиц из «Семнадцати мгновений весны» и князь Болконский из «Войны и мира».

В этом году великому актеру исполнилось бы 98 лет (он ушел от нас в 81 год), и, казалось бы, у такого статного красавца жизнь должна была быть похожа на сказку. Но как же часто за идеальным фасадом скрывается настоящая личная драма! Я тут на днях погрузилась в биографию артиста и до сих пор нахожусь под впечатлением: как человек, в которого была влюблена вся страна, мог быть настолько несчастлив и одинок?

Знаете, в чем ирония? Тихонов всегда казался нам воплощением мужской силы, а на деле был очень ранимым и тихим интровертом. И именно эта мягкость сыграла с ним злую шутку. Его личная жизнь — это вечная борьба между «хочу» и «надо», где «надо» всегда побеждало.

Давайте сразу разберемся с его женщинами, чтобы понять, как он пришел к своему затворничеству. Первым его громким романом и браком стал союз с Нонной Мордюковой. Они прожили вместе 13 лет, но это был классический пример «льда и пламени». У них родился сын Владимир, но даже общий ребенок не склеил этот союз.

Тихонову нужна была тихая гавань, а Нонна — это же стихия! Она была ярче, шумнее, востребованнее на тот момент. В итоге всё закончилось некрасиво: Вячеслав застал жену с другим мужчиной прямо у порога их квартиры. Согласно воспоминаниям и публикациям, Тихонов вернулся домой без ключей, позвонил в дверь, но Мордюкова не открыла. Соседка намекнула, что внутри гость-мужчина.​

Ключевой момент

Тихонов ждал. Через час из квартиры вышел Борис Андроникашвили (бывший муж Людмилы Гурченко), с которым у Мордюковой был роман. Она поцеловала его на прощание в подъезде, не заметив мужа стоящим неподалёку. Увидев Тихонова, Мордюкова побледнела

Тихонов молча собрал вещи и ушёл, оставив жене двухкомнатную квартиру. Ранее он знал об измене и даже «отпустил» её к любовнику на три месяца с условием вернуться, когда страсть угаснет, но она не вернулась. Больше они не общались десятилетиями, встретившись только на похоронах сына.

И согласитесь, именно после этого случая с поцелуем в подъезде и уязвленным самолюбием (это же надо, муж не замеченный женой!), личная жизнь Тихонова пошла под откос. Этот инцидент стал последней каплей в их 13-летнем браке: эмоциональная травма подорвала его душевное равновесие, сделав его замкнутым и одиноким. Впереди ждали лишь новые удары.

Казалось бы, после такого взрывного брака он должен был расцвести. Был в его жизни и красивейший роман с латвийской актрисой Дзидрой Ритенберг, но и тут Тихонов проявил свою нерешительность. Пока он метался, Дзидра ушла к другому. Еще одна рана на сердце.

И вот тогда на горизонте появилась она — Тамара Иванова, скромная переводчица, которая была младше актера на 16 лет. Уважаемые читатели, вот тут-то и кроется главная загадка его судьбы. Казалось бы, вот она — тихая женщина, о которой он мечтал. Но на деле «тихая гавань» превратилась в режимный объект. Тамара буквально взяла артиста в оборот:

Тотальный контроль: она вычитывала его сценарии и ставила условие — никаких любовных сцен и поцелуев в кадре! Представляете, каково это для актера такого масштаба?

Изоляция: из-за патологической ревности жены Тихонову приходилось тайком встречаться с собственным сыном от первого брака.

Жизнь в разных углах: в последние годы они с Тамарой жили в одном доме, но практически в разных его частях, почти не разговаривая.

Главной болью Тихонова стала судьба его первенца, Владимира. Сын не выдержал груза фамилии и отсутствия внимания отца, пристрастился к запрещенным веществам и ушел из жизни всего в 40 лет. Вячеслав Васильевич до последнего дня винил в этом себя и ту атмосферу, которую создала в семье вторая жена.

Единственным светлым пятном для него осталась дочь Анна. Она стала его опорой, менеджером и связью с миром. Но даже она в итоге не смогла (или не захотела?) исполнить его последнюю, самую важную волю.

А ведь Тихонов просил об одном: похоронить его на Кунцевском кладбище рядом с сыном, без пафоса и отпевания. Но семья решила иначе — престижное Новодевичье кладбище, пышная церемония в Храме Христа Спасителя… Говорят, даже после смерти ревность Тамары победила — она не хотела, чтобы он «лежал» рядом с сыном Мордюковой.

Сама Тамара после смерти мужа в 2009 году совсем сдала. Одиночество, депрессия и вредные привычки довели её до клиники. Она пережила мужа на пять лет, признаваясь перед концом, что с его уходом её жизнь потеряла всякий смысл.

Вот такая грустная история, мои дорогие. Смотрю я на его фото в роли Болконского — ну какой же красавец! Истинный аристократ духа. Как верно говорят: не родись красивым, а родись счастливым.

Как вы считаете, уважаемые читатели, должен ли был такой великий актер идти на поводу у женских капризов ради сохранения семьи, или ему стоило проявить характер «Штирлица» и в личной жизни?

Показала свекрови, где её место, когда та попыталась выкинуть мои праздничные салаты

by

Показала свекрови, где её место, когда та попыталась выкинуть мои праздничные салаты

Я поняла, что день пошёл наперекосяк, когда в три часа дня, за четыре часа до прихода гостей, мне позвонила Марина.

— Ксюш, слушай, только не психуй, — начала сестра таким тоном, каким обычно сообщают о небольших катастрофах. — Твоя свекровь узнала про сегодняшний вечер.

Я замерла с морковкой в руке над теркой. На кухне пахло жареным луком, на плите булькал гороховый суп, который я решила сварить заранее — всегда вкуснее на следующий день. Я планировала спокойный семейный ужин: мы с Мариной и нашими семьями, дети, смех, никакой суеты.

— Откуда? — только и смогла спросить я.

— Понятия не имею. Но она только что звонила Андрею, сказала, что они с Викой придут. Вика со своим мужем и детьми. Андрей пытался объяснить, что это наш семейный вечер, но ты же знаешь Нину Петровну.

Да. Я знала Нину Петровну. Моя свекровь обладала удивительным талантом появляться там, где её не ждали, и делать это так, будто оказывала тебе величайшую честь.

— Сколько их будет? — я уже считала в голове: вместо десяти человек выходило шестнадцать.

— Нина Петровна, Вика, её муж Денис и двое их детей. Ещё и бабушку Викину, кажется, обещала прихватить.

Семнадцать. Я закрыла глаза и медленно выдохнула.

Мы с Мариной планировали этот вечер две недели. Просто хотели собраться, поговорить — как раньше, когда мы ещё жили вместе у родителей и засиживались на кухне до ночи, обсуждая всё на свете. Теперь у каждой своя семья, свои заботы, и такие вечера стали редкостью.

Мы составили меню вместе, по телефону, споря и смеясь. Салат с корейской морковкой, крабовыми палочками и кукурузой — простой, но дети его обожают. Цезарь с курицей и магазинными сухариками — мужья любят. Селёдка под шубой — классика. Мясная нарезка, сырная тарелка, запечённая курица в медово-горчичном маринаде. Ничего изысканного, но всё продуманное, под нашу компанию.

Я встала в семь утра, чтобы всё успеть. Сварила овощи для шубы, замариновала курицу, нарезала ингредиенты для салатов. Андрей увёл детей на детскую площадку, чтобы не мешали. К трём часам дня кухня была похожа на поле боя, но я контролировала ситуацию. Салаты стояли в холодильнике, курица томилась в духовке, стол был накрыт красивой скатертью.

А потом позвонила Марина. И всё посыпалось.

Семнадцать человек. У меня не хватит ни салатов, ни места за столом, ни терпения.

Я позвонила Андрею.

— Ты не мог остановить свою мать? — спросила я, стараясь говорить спокойно.

— Ксюша, я пытался. Она сказала, что мы семья и должны быть вместе. Вика уже едет, бабушку тоже забирают.

— Андрей, я готовила на десять человек!

— Я понимаю, солнце. Но что я мог сделать? Сказать маме, что она не приглашена в дом собственного сына?

Вот это «солнце» меня и добило. Он всегда так называл меня, когда чувствовал вину, но не хотел признавать. Солнце. Будто это слово могло компенсировать то, что моя свекровь в очередной раз делала что хотела, а он не мог ей отказать.

— Хорошо, — сказала я. — Значит, придётся выкручиваться.

Я повесила трубку и посмотрела на свои салаты в холодильнике. Их хватило бы на десять человек с запасом. На семнадцать нужно было готовить заново.

Я схватила телефон, написала Марине: «Привези огурцов свежих, помидоров, ещё банку кукурузы и крабовых палочек. Много. И майонеза».

Следующие полтора часа я провела в лихорадочной готовке. Резала огурцы, помидоры, варила яйца. Сделала ещё один салат — простой, овощной, чтобы растянуть. Хлеб нарезала на тарелки, масло выложила. Когда Марина приехала с пакетами продуктов, я уже была на грани.

— Ксюш, давай я помогу, — она обняла меня за плечи.

— Просто режь вот это, — я ткнула пальцем в груду огурцов. — Мелким кубиком.

Мы резали молча. Единственное, что меня успокаивало — что Марина рядом. Моя сестра, которая всегда понимала без слов.

— Она опять за своё, да? — тихо спросила Марина, не отрываясь от разделочной доски.

— Она всегда за своё.

Нина Петровна приходила к нам часто. И почти всегда без предупреждения. Могла явиться в девять утра в субботу, когда мы с Андреем ещё спали, и начинать греметь кастрюлями на кухне, варить какую-нибудь «нормальную еду», потому что «молодёжь только фастфудом питается». Могла прийти вечером и сидеть до одиннадцати, рассказывая про соседку тёти Веры, которая, видите ли, неправильно воспитывает внуков.

Она проверяла мой холодильник, комментировала порядок в квартире, учила меня, как «правильно» готовить борщ, хотя мой борщ Андрей ел с удовольствием. Она покупала детям одежду, которая мне не нравилась, и обижалась, когда я не надевала им эти кофточки. Она давала советы по воспитанию, по работе, по жизни в целом.

И я терпела. Потому что она мать Андрея. Потому что «так принято». Потому что каждый раз, когда я пыталась это остановить, Андрей говорил: «Она же из лучших побуждений».

Но сегодня она перешла черту. Сегодня она вторглась в мой вечер, который я планировала, который был мне нужен.

В шесть часов начали приходить гости. Сначала Марина с Димой и детьми — они приехали пораньше, чтобы помочь. Потом наши с Мариной родители — мама сразу понесла салаты на стол, папа открыл вино.

В половине седьмого раздался звонок в дверь, и я услышала голос Нины Петровны ещё в прихожей.

— Андрюша, помоги мне с сумками! У меня тут пироги, я специально испекла. И салатик свой принесла, знаю, что Ксюша не очень умеет…

Я стояла на кухне и чувствовала, как поднимается обида. Не очень умеет. Так она это сформулировала.

Нина Петровна ввалилась на кухню с двумя огромными пакетами. За ней — Вика, её муж, дети, бабушка в платке.

— Ксюша, дорогая, ты выглядишь уставшей, — свекровь окинула меня критическим взглядом. — Надо было позвонить, я бы всё приготовила и привезла. Зачем тебе мучиться?

— Спасибо, Нина Петровна, я справилась, — я постаралась улыбнуться.

— Ну посмотрим, посмотрим, — она уже разглядывала мои салаты на столе. — А это что? С сухариками? Ксюша, магазинные сухарики — это же гадость, сплошные Е-шки. Детям нельзя такое. Надо самой делать.

Я сжала кулаки. Четыре часа работы. Четыре часа я стояла на кухне, резала, варила, следила, чтобы всё было идеально. И первое, что она говорит — гадость.

— Нина Петровна, это Цезарь, там так и должны быть сухарики, — попыталась объяснить я.

— Ой, да какой это Цезарь, — она махнула рукой. — Настоящий Цезарь я ела в ресторане, поверь мне. А это… ну да ладно, что уж теперь.

Она прошла дальше, открыла холодильник, начала доставать свои контейнеры. Я молча смотрела, как она командует на моей кухне, расставляет свои блюда.

— А это что за салат? — она ткнула пальцем в мою гордость — салат с корейской морковкой. — С морковкой корейской? Ксюша, это же острое, оно для желудка вредно очень. И вообще, покупная морковка — одна химия.

— Нина Петровна…

— Сейчас, сейчас, дай только мои пироги разложу. Ксюш, а где у тебя большое блюдо? Вот это маленькое не подойдёт.

Она шарила по моим шкафам, доставала тарелки, двигала кастрюли. Я стояла в углу собственной кухни и чувствовала, как теряю контроль. Над ситуацией. Над собой.

— Нина Петровна, пожалуйста, идите за стол, я сама всё доделаю, — попросила я как можно спокойнее.

— Да какой стол, Ксюша, тут ещё столько надо! Вон, курицу достать, гарнир подогреть. Одна ты не справишься. Вика, иди сюда, помоги!

В кухню просочилась Вика — золовка, копия матери, только моложе. Она сразу начала комментировать.

— Ой, а вы картошку не сделали? Мои дети без картошки не едят.

— Вика, здравствуй, — я старалась держаться. — Есть рис, есть овощи…

— Ну рис — это не то. Надо было картошечки сварить. Ладно, сейчас быстренько сделаю.

Она полезла за картошкой, принялась чистить, бросая очистки прямо на мою чистую столешницу.

Нина Петровна снова подошла к салатам.

— Знаешь, Ксюш, мне кажется, это всё-таки не стоит подавать, — она посмотрела на мой Цезарь и салат с морковкой. — Давай я их уберу, а на стол поставим нормальные, домашние салаты. Вот мой оливье — совсем другое дело.

Она взяла большую миску с Цезарем и понесла к мусорному ведру.

И это уже было последней каплей.

Я шагнула вперёд, вырвала миску из её рук так резко, что она вскрикнула от неожиданности.

— Поставьте. На место, — голос не слушался, дрожал. — Сейчас же.

— Ксения, ты что себе позволяешь?

— Нет, это вы что себе позволяете?! — я уже не контролировала громкость. — Вы что творите на моей кухне?!

Нина Петровна отступила на шаг, глаза расширились. Вика замерла с картошкой в руках.

— Ксюша, успокойся…

— НЕ НАДО МЕНЯ УСПОКАИВАТЬ! — я поставила миску с салатом на стол с таким стуком, что все в квартире, наверное, услышали. — Четыре часа! Четыре часа я готовила! Я планировала этот вечер, я звала гостей, я старалась, чтобы всем было хорошо! И вы приходите, незваные, и первое, что делаете — критикуете мою еду, лезете в мой холодильник, командуете на моей кухне!

Из комнаты послышались шаги. Андрей появился в дверях, за ним Марина, родители.

— Ксюша, что случилось? — Андрей выглядел растерянным.

— Случилось то, что твоя мать пыталась выкинуть мои салаты в мусорку! — я показала на миску. — Потому что они «ненастоящие», потому что «магазинные сухарики», потому что «корейская морковка»! И знаешь что? С меня хватит!

— Ксения, я только хотела помочь, — Нина Петровна попыталась изобразить обиду. — Не надо так реагировать, мы же семья…

— Семья?! — я засмеялась, и этот смех прозвучал истерично даже для меня. — Семья — это когда тебя приглашают! Это когда спрашивают, удобно ли тебе! Это когда уважают тебя! А вы… вы просто врываетесь, когда хотите, делаете что хотите, и я должна молчать, потому что «так принято»!

— Ксюша… — начал Андрей.

— Нет! — я повернулась к нему. — Три года, Андрей. Три года я терплю. Твоя мать приходит без звонка, проверяет мой холодильник, учит меня жить. Она критикует мою готовку, мою уборку, мой внешний вид. Она покупает детям одежду, которая мне не нравится, и обижается, когда я не в восторге. И ты всегда на её стороне. Всегда.

— Я не на её стороне, я просто…

— Просто что? Просто не умеешь ей отказать? Просто боишься её расстроить? А меня расстраивать можно, да?

В кухне стояла гробовая тишина. Дети где-то в комнате притихли. Родители смотрели куда-то в сторону.

Я повернулась к Нине Петровне. Она стояла, скрестив руки на груди, и на лице её читалось возмущение.

— Нина Петровна, я три года пыталась быть хорошей невесткой. Пыталась угодить, соответствовать вашим стандартам. Готовила так, как вы учили, убиралась так, как вы советовали. Молча терпела ваши замечания. И знаете что? И всё равно я была недостаточно хороша, недостаточно умела, недостаточно старалась.

— Ксения, ты неблагодарная…

— Неблагодарная?! — голос сорвался. — За что мне быть благодарной? За то, что вы вторгаетесь в мою жизнь? За то, что не даёте мне жить так, как я хочу? За то, что учите меня быть матерью, женой, хозяйкой, будто я сама не способна разобраться?

Я шагнула ближе. Руки дрожали, но голос стал ровнее.

— Я больше не буду терпеть. Не буду улыбаться, когда мне хамят. Не буду извиняться за то, что я готовлю не так, убираюсь не так, живу не так. Это мой дом. МОЙ. Моя кухня, мои салаты, мой праздник, который вы испортили, потому что решили, что имеете право.

— Андрей, скажи что-нибудь своей жене! — Нина Петровна повернулась к сыну. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает?!

— Мама, — голос Андрея был тихим, — она права.

Нина Петровна посмотрела на него так, будто он её предал.

— Что?

— Ты права, Ксюша, — Андрей смотрел на меня, и в глазах его было что-то новое. Понимание, может быть. Или стыд. — Мама, ты действительно перегибаешь. Я не замечал, не хотел замечать. Но Ксюша права. Это её дом, и она имеет право…

— Я твоя мать!

— И я тебя люблю, мам. Но это не даёт тебе права делать что хочешь в доме моей жены.

Повисла тишина. Нина Петровна стояла, открыв рот, не в силах произнести ни слова.

А я вдруг почувствовала, как напряжение уходит. Как будто что-то тяжёлое, что давило на грудь все эти годы, вдруг исчезло.

— Нина Петровна, — я говорила уже спокойно, устало. — Я не хочу ссориться с вами. Правда не хочу. Но я хочу, чтобы вы уважали меня. Уважали мой выбор, мою готовку, мой дом. Приходите в гости — когда вас приглашают. Советуйте — когда вас спрашивают. И пожалуйста, пожалуйста, перестаньте делать вид, что я некомпетентна, неопытна или просто глупа.

Я устала. Устала спорить, объяснять, доказывать.

— А сейчас… — я посмотрела на всех собравшихся на кухне, — сейчас я попрошу вас, Нина Петровна, и вашу семью покинуть мой дом. Сегодня вы пришли без приглашения. В следующий раз я буду рада видеть вас — но только если я сама позову.

— Ты выгоняешь мать своего мужа?!

— Я прошу вас уйти из моего дома, в который вы пришли без спроса. Да, Нина Петровна. Прошу вас уйти. И не приходите больше без приглашения. Никогда.

Нина Петровна посмотрела на Андрея. Тот молчал, опустив глаза.

— Хорошо, — она взяла свою сумку. — Хорошо, Ксения. Раз так. Вика, собирайтесь, нас здесь не ценят.

Они ушли, громко хлопнув дверью. Бабушка в платке растерянно семенила за ними, бормоча что-то про неуважение к старшим.

А я стояла посреди кухни, среди своих салатов, среди этого хаоса, и чувствовала себя странно свободной.

Вечер всё-таки состоялся. Мы сели за стол — моя семья, Марина, Дима, родители. Дети расшумелись, родители разговорились, Андрей налил вина.

Он подошёл ко мне, когда я стояла у окна с бокалом в руках.

— Прости, — сказал он тихо. — Прости, что не видел. Не понимал.

Я посмотрела на него. На этого человека, за которого вышла замуж пять лет назад. Которого любила. Который иногда был слаб, иногда не замечал очевидного, но который сейчас стоял рядом и признавал свою ошибку.

— Просто… — я вздохнула. — Просто защищай меня. Когда надо. Я не прошу выбирать между мной и твоей матерью. Я прошу просто быть на моей стороне, когда права я.

— Буду, — он обнял меня. — Обещаю.

Марина подошла, протянула мне новый бокал.

— Тост, — объявила она громко. — За сестру, которая наконец перестала терпеть чужую наглость!

Все засмеялись. Андрей тоже. И я засмеялась — впервые за весь этот безумный день.

Мой салат с магазинными сухариками разлетелся первым. Оказалось, что он всем очень нравится. Салат с корейской морковкой тоже съели подчистую.

А пироги Нины Петровны так и остались в холодильнике нетронутыми.

И это было справедливо.

Потому что иногда нужно показать человеку его место. Не из злости, не из мести. А просто чтобы сохранить себя. Свое достоинство. Свой дом.

И я не жалела ни о чём.

Беременная жена написала смс мужу — а прочитал его гендиректор, который приехал и выбил запертую дверь в её квартиру

by

Беременная жена написала смс мужу — а прочитал его гендиректор, который приехал и выбил запертую дверь в её квартиру

 

Марина проснулась от того, что собственный живот, казалось, весил тонну. Три часа ночи. В тишине квартиры было слышно только сиплое дыхание мужа и тиканье старых часов в коридоре.

Она попыталась перевернуться на другой бок, но старый диван предательски скрипнул. Андрей, спавший у стены, дернулся и недовольно заворчал:

— Марин, ну сколько можно возиться? Мне вставать через четыре часа. Имей совесть.

Женщина замерла, боясь лишний раз вздохнуть. Последние полгода это была его любимая фраза. Андрей словно забыл, что двойня — это не прихоть, а серьезная нагрузка. Он вообще стал чужим. Считал каждую копейку, проверял чеки из магазина и морщился, если Марина просила купить фруктов.

— Цены видел? — шипел он, разглядывая чек. — Яблоки ешь, они наши, сезонные. А персики — это баловство. Я один лямку тяну, а ты дома сидишь.

Марина тихонько сползла с постели и пошлепала на кухню, держась за поясницу. Ноги отекли так, что тапочки едва налезали. Она села у темного окна, глядя на пустую улицу. Ей было тревожно. Тревожно перед встречей с малышами, тревожно возвращаться с двумя младенцами в этот дом вечных упреков.

Утром Андрей собирался на работу нервно. Он швырял вещи, искал второй носок, хлопал дверцами шкафа.

— Рубашку погладила? — буркнул он, не глядя на жену.

— Она на спинке стула, Андрюш.

— Могла бы и пуговицу пришить, болтается на нитках. Ладно, я побежал. Буду поздно, у нас совещание у Генерального. Не звони мне, шеф строгий, телефоны отбирает.

Он ушел, даже не попрощавшись. Дверь захлопнулась, и Марина услышала, как щелкнул верхний замок. Тот самый, который заедал изнутри, и открыть его можно было только с усилием, двумя руками, навалившись всем весом.

Днем Марина решила навести порядок в коридоре. Нужно было достать коробку с детскими вещами, оставшимися от племянницы. Она подставила табурет.

— Я только с краю, — уговаривала она себя.

Встала, потянулась. В глазах на секунду потемнело — навалилось недомогание. Нога соскользнула с гладкого лака табуретки. Грохот. Падение.

Марина упала боком на ковролин, неудачно задев бедро. Вскрикнула. И тут же низ живота пронзил такой острый удар, что дыхание перехватило.

— Нет, нет, рано… — прошептала она, пытаясь приподняться.

Новая волна ощущений скрутила тело. Она поняла: время пришло. Телефон лежал на тумбочке, в метре от неё. Марина ползла к нему, оставляя мокрый след на полу. Каждое движение отдавалось новым ударом.

Схватила трубку. Пальцы дрожали, перед глазами плыли цветные круги. В контактах первыми стояли имена на букву «А».

«Андрей».

И сразу под ним — «Андрей Викторович (Гендиректор)». Она сохранила его номер месяц назад, когда нужно было срочно подписать документы для декрета, а муж не брал трубку.

Марина нажала на «Андрей». Гудки. Длинные, равнодушные. Сброс.

Она набрала снова.

«Абонент временно недоступен».

Паника накрыла её с головой. Она одна. Дверь заперта на сложный замок, который она лежа не откроет. Служба помощи приедет и будет стоять перед закрытой дверью.

События шли одно за другим, без перерыва. Почти теряя сознание, она открыла мессенджер. В глазах двоилось. Ей казалось, она пишет мужу.

«Мне пора в больницу, дверь заперта! Всё началось, я упала, встать не могу. Приезжай срочно, умоляю!»

Нажала «Отправить» и выронила телефон. Экран погас.

Андрей Викторович Воронов, владелец крупной строительной компании, вел совещание. Он был мужчиной жестким, конкретным, не терпел опозданий. Подчиненные его опасались.

Телефон на столе коротко звякнул. Воронов скосил глаза. Сообщение.

Он нахмурился. Номер был ему знаком — Марина, жена его менеджера по снабжению, Андрея Швецова. Хорошая женщина, скромная, приходила подписывать бумаги.

Воронов прочитал текст. Его лицо, обычно собранное, дрогнуло.

— Совещание окончено, — рявкнул он, резко вставая.

— Но Андрей Викторович, мы же смету не… — начал было главбух.

— Все вон!

Он вылетел из кабинета. На ходу набрал Кравцова. «Абонент недоступен».

— Ах ты ж негодяй, — процедил Воронов.

Он набрал начальника охраны:

— Быстро пробей мне, где сейчас находится телефон Швецова. И машину к подъезду. Сам поеду.

Через две минуты пришло сообщение с геолокацией. Швецов был вовсе не на объекте. Точка светилась в районе загородного оздоровительного комплекса «Лагуна».

Воронов сжал челюсти так, что заходили желваки.

Он гнал свой внедорожник, опережая поток. До адреса Швецовых было минут пятнадцать. У него самого пять лет назад не стало жены — ушла из жизни из-за приступа сердца. Он помнил это чувство бессилия, когда помощь не приходит вовремя.

Воронов взлетел на третий этаж. Подергал ручку — заперто. Из-за двери слышался слабый голос.

Он не стал ждать службу спасения. Отошел к стене и с разбегу навалился на дверь. Замок хрустнул, но выдержал. Второй натиск сломал замок.

Марина лежала в коридоре, свернувшись.

— Марина!

Она приоткрыла глаза, мутно посмотрела на него:

— Андрей Викторович? А где… Андрей?

— Я за него. Держись.

Он подхватил её на руки.

В машине он гнал так, что встречные шарахались к обочине. Марина тяжело дышала на заднем сиденье.

— Потерпи, сейчас, — приговаривал суровый директор, глядя в зеркало заднего вида. — Уже подъезжаем.

В медицинском центре их встретили специалисты с каталкой — Воронов успел позвонить главному врачу.

— Вы муж? — крикнула медсестра.

— Я отец, — рыкнул Воронов. — Головой отвечаете за неё и детей.

Он остался в коридоре. Ходил из угла в угол, мерил шагами кафель. Через три часа вышел врач, снимая маску.

— Ну, выдыхайте. Два парня. Понадобилось серьезное вмешательство, но успели. Вес небольшой, полежат под наблюдением, но дышат сами. Мать слабая, но всё будет хорошо.

Воронов прислонился лбом к холодному стеклу окна.

— Спасибо.

Он достал телефон. Набрал Швецова еще раз. Тот наконец взял трубку. Голос был как после крепких напитков, на фоне играла музыка и женский смех.

— Алло, шеф? Вы звонили? Я тут на объекте, связь плохая…

— На объекте, говоришь? — голос Воронова был тихим и грозным. — В «Лагуне» теперь бетон отгружают?

Пауза.

— Андрей Викторович, я…

— Ты уволен, Швецов. Без рекомендаций. Чтобы завтра духу твоего в городе не было. И надейся, чтобы твоя жена тебя простила. Хотя я бы на её месте тебя сурово наказал.

Марина пришла в себя только на следующие сутки. Палата была отдельная, тихая. На тумбочке стояла бутылка минеральной воды и пакет с соком.

Дверь открылась. Вошел Воронов. В костюме, но без галстука, уставший.

— Как самочувствие?

— Андрей Викторович… — Марина попыталась сесть, но место медицинского вмешательства отозвалось ударом. — Спасибо вам. Мне так неудобно… Я перепутала контакты…

— Скажи спасибо случаю, что перепутала, — он сел на стул. — Марина, нам надо поговорить. Серьезно.

Он рассказал ей всё. Про звонок, про загородный комплекс, про увольнение. Говорил жестко.

— Он сейчас будет звонить, просить прощения. Квартира, я так понимаю, его?

— Его родителей, — прошептала Марина, глотая слезы. — Нам некуда идти. У меня только тетка в деревне далеко.

Воронов помолчал, барабаня пальцами по колену.

— Значит так. У меня дом большой стоит, два этажа. Я там только ночую. Есть гостевое крыло. Поживешь там с детьми, пока на ноги не встанешь. Мне помощница нужна, за домом следить, а чужих я не люблю. Считай это работой.

— Я не могу… с двумя маленькими… какая из меня работница?

— Справишься. Я помощницу найму в помощь. Это не благотворительность, Марина. Мне спокойнее, когда в доме жизнь есть.

Выписка прошла спокойно. Андрей пытался прорваться в учреждение, но охрана его не допустила. Он стоял под окнами, после крепких напитков, и что-то кричал.

Марина слушала это, стоя у окна палаты. Внутри у неё все выгорело. Осталось только безразличие.

Воронов забрал её сам. Молча погрузил вещи, укрепил детские кресла.

— Поехали домой, — просто сказал он.

Жизнь в доме Воронова потекла удивительно спокойно. Огромный коттедж ожил. Запахло детскими средствами и чистым бельем.

Андрей Викторович оказался вовсе не страшным. Вечерами, приезжая с работы, он неумело, но старательно брал на руки то одного, то другого малыша.

— Ну что, бойцы? — гудел он басом. — Растете?

Мальчишки, Пашка и Сашка, смотрели на него серьезными глазами.

Бывший муж исчез. Узнав, что Воронов закрыл ему пути во все фирмы региона, он уехал к матери. Деньги присылал крошечные, но Марине было все равно. Она вдруг поняла, что впервые за много лет чувствует себя под защитой.

Прошло два года.

Марина накрывала на стол в беседке. Было воскресенье, жаркий июль. Андрей Викторович готовил угощение на огне.

Мальчишки, носились по газону, пытаясь поймать крупное насекомое.

— Пап, смотри, жук! — закричал Сашка, тыча пальцем в воздух.

Марина замерла с тарелкой в руках. Воронов тоже застыл. Сашка назвал его папой впервые. До этого было просто по имени.

Воронов отложил дела, вытер руки полотенцем. Подошел к Сашке, подхватил его на руки, подбросил в воздух.

— Жук, говоришь? Это шмель. Он полезный.

Потом он посмотрел на Марину. В его взгляде не было той стали, которой все опасались. Там было тепло.

— Марин, — он подошел к столу. — Сядь.

Она опустилась на скамью.

— Я человек не романтичный, ты знаешь. И слова красивые говорить не умею. Но мальчишки… они правы. Не чужие они мне. И ты не чужая.

Он достал из кармана маленькую коробочку. Простую картонную.

— Мы с тобой уже два года как семья, по факту. Давай сделаем это официально. Усыновлю пацанов. Фамилию дам. Чтобы никто никогда не посмел сказать ничего плохого. Ты как?

Марина смотрела на него, и слезы катились по щекам. Не от тяжелого испытания, как тогда. От облегчения. От того, что опора, на которую она так хотела опереться, оказалась надежной.

— Я согласна, Андрей Викторович, — улыбнулась она сквозь слезы.

— Ну вот и договорились. И хватит называть меня официально, я же просил.

Вечером, уложив детей, они сидели на веранде. Чай в кружках остывал. Где-то далеко, в другом городе, бывший муж Андрей, наверное, употреблял дешевые крепкие напитки и жаловался приятелям на судьбу. А здесь, в доме, который стал родным, тихо сопели два курносых мальчишки, у которых теперь был настоящий отец.

Иногда ошибка в одной цифре или одной строчке контактов может изменить жизнь. Главное — не ошибиться в человеке.

Одиннадцать лет она считалась самой тихой сумасшедшей в отделении, потому что каждое полнолуние разговаривала с покойным мужем и сыном через дешевую картину на стене.

by

Одиннадцать лет она считалась самой тихой сумасшедшей в отделении, потому что каждое полнолуние разговаривала с покойным мужем и сыном через дешевую картину на стене. Врачи пичкали ее нейролептиками. Но в последнее полнолуние я увидел то, что заставило меня навсегда поверить

 

 

Осенний дождь барабанил по стеклам единственного окна в ординаторской, создавая монотонный ритм, от которого клонило в сон. Мы с Михаилом стояли у двери и слушали напутственную речь заведующего отделением.

— Итак, коллеги, — Лев Борисович поправил очки в тонкой оправе и обвел нас цепким взглядом человека, который за тридцать лет практики видел всё, что можно увидеть в этих стенах, — вы здесь на полтора месяца. Ваша задача — не просто отметить галочки в дневниках практики, а погрузиться в процесс. Психиатрия — это не только таблетки и истории болезней. Это умение слышать тишину.

Мы с Михаилом переглянулись. Последняя фраза прозвучала слишком пафосно для человека, который только что инструктировал нас по поводу правил заполнения амбулаторных карт.

— Пойдемте, покажу вам нашу «золотую клетку», — Лев Борисович усмехнулся собственным словам и жестом пригласил нас следовать за ним.

Коридор отделения напоминал корабль, попавший в штиль: длинный, узкий, с ритмично расположенными дверями по правому борту. Мы остановились у последней двери. Заведующий достал ключ, предупредительно щелкнул замком и придержал створку, пропуская нас вперед.

Палата оказалась до неприличия маленькой. Кровать, тумбочка, стул у окна и… картина. Она висела напротив стула, будто прикованная к стене толстыми ржавыми гвоздями. На полотне маслом был изображен вечерний пейзаж: огромный дуб с раскидистой кроной стоял на пригорке, его корни впивались в землю, будто пытались удержать само время. С одной из ветвей свисали качели — простая деревянная доска на двух канатах. От дерева вдаль уходила тропинка, петляющая между холмами, и терялась в темнеющем лесу на горизонте. Небо над лесом горело багровыми отблесками заката.

На стуле, спиной к нам, сидела женщина. На вид ей можно было дать как сорок, так и все шестьдесят — возраст стерся под натиском болезни, оставив лишь гладкую маску безразличия. Темные волосы собраны в небрежный пучок, плечи слегка опущены, руки сложены на коленях.

— Елена Вересова, — негромко произнес Лев Борисович, кивая в сторону женщины. — Находится здесь одиннадцать лет и три месяца.

Женщина не обернулась. Она смотрела на картину, и казалось, что для нее в этом мире больше не существовало ничего, кроме этого полотна.

— История стандартная и одновременно уникальная, — продолжил заведующий, жестом приглашая нас отойти к двери, чтобы не тревожить пациентку громкими звуками. — Восемь лет назад она потеряла мужа и семилетнего сына. Автомобильная авария на трассе. Елена сама была за рулем, выжила чудом. Три недели в коме, затем реабилитация, восстановление. Внешне — полная нормализация. Вернулась на работу, вела бухгалтерию в строительной фирме, справлялась отлично.

— В чем же тогда уникальность? — Михаил, мой одногруппник, обладал удивительной способностью задавать вопросы в самый неподходящий момент. — Если она восстановилась…

— Дай договорить, — мягко остановил его Лев Борисович. — Через полгода после выписки из больницы у Елены начали проявляться странности. Единственная родственница, двоюродная сестра, которая навещала ее раз в неделю, заметила, что Елена ведет беседы с пустотой. Спрашивает о чем-то, смеется, плачет. Когда сестра попыталась выяснить, в чем дело, Елена ответила ей абсолютно спокойно, что разговаривает с Виктором и Андреем — мужем и сыном. И что они приходят к ней через эту картину.

Я невольно перевел взгляд на полотно. Дуб, качели, тропинка в темноту. Обычный пейзаж, каких тысячи в провинциальных гостиных.

— Сестра, естественно, попыталась убрать картину, — пожал плечами Лев Борисович. — Думала, уберет раздражитель — пройдут и галлюцинации. Но Елена впала в такое буйство, что пришлось вызывать бригаду и госпитализировать ее впервые. С тех пор картина путешествовала с ней: из приемного покоя в общую палату, из общей — в изолятор. Мы пробовали убирать — она снова срывалась. Прятать — находила. Однажды ночью разбила окно, порезала руки, лишь бы добраться до полотна, которое мы спрятали в ординаторской.

— А почему сейчас она в отдельной палате? — спросил я, наблюдая за неподвижной фигурой женщины. — Разве социализация не помогает?

— В том-то и дело, — вздохнул заведующий, — что в моменты «контакта», когда она разговаривает с ушедшими, другие пациенты реагируют крайне остро. Плачут, кричат, впадают в истерику. Мы не можем объяснить этот феномен иначе, чем эффект толпы. Но факт остается фактом: спокойнее всем, когда Елена находится отдельно.

— И никаких шансов на ремиссию? — Михаил достал блокнот и начал что-то помечать, готовясь к отчету по практике.

 

 

— Мы испробовали всё, — развел руками Лев Борисович. — Нейролептики, антидепрессанты, терапию, гипноз. Она спокойна, адекватна, выполняет все процедуры, но… — он понизил голос до шепота, — каждое полнолуние садится перед этой картиной и ждет. Говорит, что они приходят только тогда.

Заведующий еще раз взглянул на пациентку и махнул рукой в сторону выхода.

— Пойдемте, покажу остальные отделения. Здесь у нас еще много интересных случаев.

Мы уже почти вышли, когда я обернулся. Елена Вересова медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня. Ее глаза были абсолютно ясными, чистыми, без тени безумия. Она чуть заметно улыбнулась, словно увидела во мне что-то, чего не видели другие, и снова вернулась к созерцанию картины.

У меня по спине пробежал холодок.

 

Часть вторая: Выбор

Первые три дня практики пролетели незаметно. Мы с Михаилом вели записи, ассистировали медперсоналу, учились заполнять истории болезней и привыкали к запаху хлорки, смешанному с запахом успокоительных.

На четвертый день Лев Борисович объявил, что каждый из нас должен выбрать себе «подопечного» — пациента, за которым мы будем наблюдать особо тщательно, фиксируя малейшие изменения в поведении и состоянии.

Михаил выбрал пожилого мужчину с манией преследования — классический случай, описанный во всех учебниках. Я же, сам не зная почему, назвал фамилию Вересовой.

— Уверен? — Лев Борисович поднял бровь. — Случай сложный, благодарной динамики не жди. Она годами в одном состоянии.

— Уверен, — ответил я, вспоминая тот самый взгляд, которым Елена проводила меня в первый день.

Заведующий пожал плечами и выписал допуск.

Свой первый осмотр я решил провести нестандартно. Вместо того чтобы пытаться задавать вопросы, заставлять ее проходить тесты или наблюдать со стороны, я просто принес второй стул, поставил его рядом с ней и сел.

Елена не отреагировала. Она смотрела на картину, и я смотрел на картину. Дуб, качели, тропинка. Тишина в палате стояла такая плотная, что, казалось, ее можно было резать ножом.

Через час я встал и ушел. Она даже не взглянула на меня.

На второй день повторил то же самое.

На третий — тоже.

К концу первой недели я уже знал каждый мазок на этом полотне. Я насчитал сорок семь листьев на нижней ветке дуба. Я заметил, что тропинка исчезает в лесу ровно на пятнадцатом сантиметре от правого края картины. Я понял, что закат на заднем плане никогда не меняется, но каждый раз кажется разным из-за игры света из окна.

И все это время Елена молчала.

На десятый день, когда я уже привык к этому молчанию и перестал ждать чуда, она вдруг заговорила. Ее голос был тихим, ровным, мелодичным, как у человека, который долго молчал и наконец решился нарушить тишину.

— Вы знаете, почему качели пустуют? — спросила она, не поворачивая головы.

Я вздрогнул от неожиданности, но постарался сохранить спокойствие.

— Почему, Елена?

— Потому что они ждут. Качели не могут качаться сами по себе. Им нужен тот, кто придет и сядет. Так и мои мальчики. Они приходят, когда приходит их время.

Я помолчал, обдумывая ответ. В учебниках по психиатрии писали, что нельзя подыгрывать галлюцинациям, но и вступать в прямую конфронтацию тоже опасно. Нужно искать золотую середину.

— Расскажите мне о них, — попросил я как можно мягче. — О ваших мальчиках.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня. В ее взгляде не было безумия — только бесконечная усталость и светлая грусть.

— Виктор был высоким, — начала она, и в голосе появились теплые нотки. — Руки у него были большие, сильные. Он работал инженером, но дома вечно что-то мастерил. Починить, прибить, собрать. Андрюша весь в него — тоже тянулся к инструментам. У него были такие смешные веснушки на носу и он постоянно терял свои носки. Каждое утро мы искали по квартире один носок. Виктор смеялся, говорил, что это домовой балуется.

Она замолчала, и я увидел, как на ее глазах выступили слезы, но она не позволила им упасть.

— В тот день мы ехали на дачу, — продолжила она шепотом. — Андрюша сидел сзади, рисовал что-то в альбоме. Виктор рассказывал, какую теплицу построит этим летом. А потом… потом грузовик вылетел на встречную. Я не помню удара. Очнулась уже в больнице, через три недели. Мне сказали, что их нет. Что я одна.

— Елена, — осторожно начал я, — а когда они приходят к вам… что они говорят?

Она улыбнулась той самой ясной улыбкой, которая так не вязалась с обстановкой психиатрической палаты.

— Разное. Виктор рассказывает, как у них там устроено. Говорит, что у них тоже есть дом, только не из дерева, а из света. А Андрюша показывает свои рисунки. Он там много рисует. Говорит, что краски там ярче, чем здесь.

— И где же это «там»?

Елена подняла руку и указала на картину.

— Там. За лесом. По тропинке. Они всегда приходят оттуда, из темноты. Виктор говорит, что пока рано, что мне нужно дождаться своего срока. Но в последний раз, две луны назад, он сказал, что ждать осталось недолго. Что скоро мы будем вместе.

— И когда это случится?

— Через одну луну, — ответила она. — Следующее полнолуние будет третьим.

Я кивнул, записывая что-то в блокнот для вида. На самом деле рука моя дрожала. Слишком спокойно она говорила о смерти. Слишком уверенно.

 

Часть третья: Ночь полнолуния

Та ночь выдалась на редкость ясной. Луна висела над больницей огромным белым глазом, заливая все вокруг мертвенным светом. Я заступил на дежурство вместе с медсестрой Ниной Петровной — женщиной лет пятидесяти, которая работала здесь с момента основания отделения.

— Не люблю полнолуния, — проворчала она, разливая чай в ординаторской. — Всегда в эти ночи что-то случается. То пациенты буянят, то аппаратура ломается. Вы бы, молодой человек, шли лучше истории писать, чем по коридорам шастать.

Но я не мог писать истории. Мысль о Елене не давала мне покоя.

Около полуночи, когда Нина Петровна задремала в кресле с вязанием в руках, я тихо вышел в коридор. Шаги мои гулко отдавались в тишине, и я старался ступать как можно мягче.

Палата Елены была последней. Я остановился у двери и прислушался. Тишина. Тогда я осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Лунный свет заливал комнату так ярко, что было видно каждую пылинку в воздухе. Елена сидела на своем обычном месте — на стуле перед картиной. Но сейчас она не просто смотрела на полотно. Она разговаривала.

— …нет, Андрюша, не вертись, дай маме посмотреть на тебя… Какой ты большой стал… А это что у тебя? Новый рисунок? Покажи…

Я сделал шаг внутрь и замер. Прямо передо мной, в раме картины, происходило нечто невообразимое.

На качелях, свисающих с дуба, сидел мальчик. Лет десяти на вид, светловолосый, в светлой рубашке. Он болтал ногами и что-то оживленно рассказывал, обращаясь к Елене. А на тропинке, ведущей к дубу, стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, он опирался на трость и улыбался, глядя на женщину.

Я протер глаза. Наваждение не исчезло. Мало того, мальчик вдруг повернул голову и посмотрел прямо на меня. Сквозь стекло, сквозь краски, сквозь реальность — он смотрел мне в глаза. И улыбнулся.

— Кто это, мама? — спросил он звонким голосом. — Почему он здесь?

— Это доктор, — ответила Елена, не оборачиваясь. — Он хороший. Он приходит ко мне каждый день.

— Пусть уходит, — сказал мужчина на тропинке. Голос его звучал глухо, но разборчиво. — Еще не время. Ему рано здесь быть.

Я попятился к двери, нащупывая ручку. Сердце колотилось где-то в горле. В тот момент я забыл все медицинские знания, всю логику, весь опыт — я просто испугался, как ребенок, впервые увидевший привидение.

Выйдя в коридор, я прислонился к стене и попытался отдышаться. «Это галлюцинация, — убеждал я себя. — Ты просто переутомился, перенервничал, насмотрелся на пациентку. Эффект внушения. Так бывает».

Я вернулся в ординаторскую, достал телефон и быстро пролистал фотографии, которые сделал в тот первый день. Вот картина при дневном свете. Пустые качели, пустая тропинка. Никого.

Нина Петровна по-прежнему дремала в кресле. Я посмотрел на часы: половина второго ночи. До утра еще далеко.

Собравшись с духом, я снова направился в палату Елены. Луна уже сместилась, и комната погрузилась в полумрак. Елена спала на кровати, свернувшись калачиком и подложив ладони под щеку. Картина висела на стене темным прямоугольником. Я подошел ближе, включил фонарик на телефоне и осветил полотно.

Пусто. Только дуб, качели, тропинка. Ни мальчика, ни мужчины.

Я стоял и смотрел на эту картину, чувствуя, как внутри меня что-то необратимо меняется.

 

Часть четвертая: Расследование

Утром я первым делом направился в архив. Доступ у практикантов был ограничен, но старая архивариус тетя Зоя питала слабость к вежливым молодым людям и разрешила мне порыться в старых папках.

Дело Елены Вересовой было пухлым — за одиннадцать лет накопилось множество записей. Я пролистывал страницу за страницей, выискивая хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что объяснило бы ночное видение.

И нашел.

Среди бумаг лежала старая фотография, приложенная к первичным документам. Снимок был сделан, видимо, еще до аварии. На нем была запечатлена Елена, мужчина и мальчик. Они стояли на фоне дачного домика, обнявшись, и счастливо улыбались.

Мужчина был высоким, широкоплечим, с добрыми глазами. Мальчик — светловолосым, с веснушками на носу.

Те же лица, что я видел ночью на картине.

Я перевернул фотографию. На обороте шариковой ручкой было выведено: «Виктор, Елена и Андрюша. Июль 2014».

— Тетя Зоя, — спросил я как можно небрежнее, — а кто принес эту фотографию? Она же не вшита в дело, просто лежит.

Архивариус оторвалась от своих бумаг.

— Так сестра ее приносила, Галина. Хотела, чтобы мы приложили к истории, для полноты картины. Так и оставили. А что?

— Ничего, спасибо.

Я вышел из архива с тяжелой головой и еще более тяжелым сердцем.

Оставшиеся две недели практики я проводил с Еленой каждый день. Мы сидели рядом, смотрели на картину, иногда разговаривали. Она рассказывала о муже, о сыне, о том, как они познакомились, как поженились, как ждали Андрюшу. Никакой патологии в ее рассказах не было — обычная женщина, обычные воспоминания, обычная боль.

Вы не боитесь? — спросил я однажды. — Того, что будет после третьей луны?

— Чего же бояться? — удивилась она. — Я одиннадцать лет жду этой встречи. Бояться нужно жизни, а не смерти. Жизнь может быть страшной. Смерть — это просто переход.

— Но вы не знаете наверняка, что там.

— Знаю, — она улыбнулась той самой улыбкой. — Они мне рассказали. Там хорошо. Там нет боли. Там Андрюша может бегать сколько хочет, и у него больше не болит нога — он ведь упал с велосипеда за месяц до аварии, сломал ногу, хромал немного. А там все зажило. И Виктор перестал хмуриться. Он там спокойный.

Я не нашелся что ответить.

Перед самым отъездом я зашел к ней попрощаться. Она взяла меня за руку — впервые за все время — и посмотрела в глаза.

— Спасибо вам, — сказала она тихо. — За то, что не боялись сидеть рядом. За то, что слушали. Знаете, за одиннадцать лет здесь перебывало много врачей. Но никто не садился рядом просто так. Все боялись заразиться моим безумием. А вы не побоялись.

— Я не верю, что вы безумны, — ответил я честно.

— Это потому, что вы еще молоды, — она погладила меня по руке. — И потому, что вы видели. В ту ночь, в полнолуние, вы ведь видели их, правда?

Я замер. Неужели она заметила?

— Да, — тихо ответил я. — Видел.

— Я знала. Вы тогда дернулись, как от удара. И потом долго не приходили. Боялись?

— Боялся.

— Это нормально. Страх — это защита. Но знайте: они не враги. Они просто там, где нам всем суждено быть рано или поздно.

— Елена, а можно спросить? Почему именно картина?

Она посмотрела на полотно, и в глазах ее заплясали блики заката.

— Это не просто картина. Это окно. Виктор купил ее на блошином рынке за месяц до аварии. Она ему сразу понравилась. Говорил, есть в ней что-то родное. А после того, как они ушли, я заметила, что в полнолуние картина оживает. Сначала я думала, что схожу с ума. Но потом поняла: это просто тонкая грань. В полнолуние она становится тоньше. И они могут прийти.

— Вы поэтому просили оставить картину здесь?

— Да. Здесь они приходят всегда. В палате тихо, никто не мешает. А там, снаружи, слишком много шума. Они не могли пробиться сквозь шум.

Я кивнул, хотя ничего не понимал.

 

 

Часть пятая: Эпилог

Наша практика закончилась в середине октября. Мы сдали отчеты, получили подписи, распрощались с Львом Борисовичем и уехали в город. Жизнь закрутила: лекции, семинары, зачеты, подготовка к новому семестру.

О Елене я старался не думать. Слишком странными были те воспоминания, слишком выбивались из привычной картины мира.

В начале ноября наша группа отправилась на повторную практику в ту же больницу. Нас распределили по разным отделениям, и однажды в столовой я встретил Андрея — парня из параллельной группы.

— Слушай, — спросил я его между делом, — а пациентка Вересова, из последней палаты, она как? Все так же сидит перед картиной?

Андрей удивленно поднял брови.

— Вересова? Так она же умерла.

У меня остановилось сердце.

— Как умерла? Когда?

— Да в первую же неделю нашей практики. В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое октября. Помню, потому что полнолуние было. Утром медсестра зашла, а она лежит на полу, прямо под картиной, и улыбается. Мертвая уже, холодная, а улыбается. Странная смерть, но медики сказали — сердце остановилось во сне.

— Двадцать восьмое октября, — повторил я. — Третья луна.

— Что? — не понял Андрей.

— Ничего. А картина? Что с картиной?

— Картина? — он пожал плечами. — Наверное, сестре отдали. Или в подвал спустили. А что?

Я не ответил. Я уже бежал по коридору в сторону архива.

Тетя Зоя на месте, к счастью, была. Я попросил у нее ключ от подвала, соврав что-то про забытые вещи. Она поворчала, но ключ дала.

 

 

Подвал больницы оказался царством пыли и забытых вещей. Старые каталки, сломанные кушетки, коробки с бумагами, стулья с отломанными ножками. И среди всего этого хлама, прислоненная к стене, стояла картина.

 

 

Я узнал ее сразу. Дуб, качели, тропинка, уходящая в темный лес. Я подошел ближе и замер.

На качелях сидел мальчик. Тот самый, с фотографии. А на тропинке стоял мужчина. Они не шевелились, не двигались, но они были там. Навечно застывшие в масляных мазках.

Я протянул руку, чтобы коснуться полотна, и вдруг услышал голос. Тихий, мелодичный, знакомый.

— Не бойтесь. Мы просто ждем.

Я отдернул руку и оглянулся. В подвале никого не было. Только пыль танцевала в луче света из маленького окошка под потолком.

— Елена? — спросил я в пустоту.

Ответа не последовало. Но когда я снова посмотрел на картину, то увидел ее. Она сидела на траве под дубом, прислонившись спиной к стволу, и смотрела, как мальчик качается на качелях, а мужчина стоит рядом, положив руку ему на плечо.

Семья. Вместе. Навсегда.

Я стоял и смотрел на это, чувствуя, как по щекам текут слезы. Не от страха. От чего-то другого, чему я не мог найти названия.

— Спасибо, — прошептал я, сам не зная, к кому обращаюсь. — Спасибо, что показали.

Когда я поднялся наверх, ключи от подвала дрожали в моих руках. Я вернул их тете Зое и вышел на улицу. Было холодно, дул ветер, срывая последние листья с деревьев.

Я шел по больничному парку и думал о том, что видел. О том, что граница между мирами тоньше, чем мы думаем. О том, что любовь сильнее смерти. О том, что иногда безумие — это просто другое имя для правды, которую никто не готов принять.

 

В ту ночь было полнолуние. Я стоял у окна в общежитии, смотрел на луну и улыбался. Где-то там, за темным лесом на горизонте, есть тропинка. И по ней идут трое: мужчина, женщина и мальчик. Идут домой.

С тех пор прошло много лет. Я стал врачом, защитил диссертацию, работаю в крупной клинике. Но каждый год в конце октября я приезжаю в ту самую больницу, спускаюсь в подвал и сажусь перед картиной. Я сижу молча, глядя на дуб, на качели, на тропинку.

Иногда мне кажется, что в лунном свете фигуры на картине оживают. Мальчик машет мне рукой. Мужчина кивает. А женщина улыбается той самой ясной улыбкой.

Я сижу и слушаю тишину. В ней больше нет страха. Только покой.

И благодарность за то, что однажды мне позволили заглянуть за грань.

Конец

Преступление в селе

by

Преступление в селе

По селу пронесся слух: к ним приехала доктор, красивая и не замужем, в разводе. Мужчины радовались. Жены их насторожились, бабушки между собой говорили:

— Лишь бы не вертихвостка какая, нам хороший доктор нужен, не задерживаются они у нас.

Над селом сгущались тучи, обещая осенний дождь, солнца не было, тоска серая. Но в селе жизнь била ключом, село большое: дом культуры и больница, новая школа, пекарня, почта, да все что нужно для жизни. Тем более в село в последние годы приезжают новые жители, открывают бизнес, стоят хорошие дома. А местные занимаются рыбалкой и продают на рынке рыбу, грибы и ягоды, да молоко со сметаной из своего хозяйства.

Дарья, не совсем молоденькая, тридцати девяти лет – опытный врач-терапевт, приехала в село, чтобы начать жизнь с чистого листа. С мужем разошлась, надоело терпеть его измены и скандалы, тем более сын уже учится на первом курсе института в другом городе.

Дарья подошла к дому, в котором на первое время должна остановиться и толкнула калитку. На крыльцо вышла пожилая женщина.

— Здравствуйте, это вы Дарья, мне передали, что на постой ко мне докторша придет, — рассматривая молодую женщину, проговорила хозяйка дома.

— Да, я — ваш новый врач, значит у вас пока жилье буду снимать?

— Все правильно, проходи, дочка, — сразу же по-свойски заговорила та, — меня зовут Клавдия Захаровна, но меня все кличут баба Клава.

Клавдия оказалась гостеприимной, сразу же провела в маленькую комнату, где было чисто и уютно, а в доме, как у ее бабушки в деревне, когда Даша училась в школе и приезжала на каникулы. Обстановка просто умиляла Дарью, точь-в-точь, как у ее бабули, такие же занавесочки на окнах. Но она тут же прервала свои воспоминания, и улыбнулась.

— А ты к нам надолго, дочка, — интересовалась Клавдия.

— Да пока что на год, а там посмотрим.

— Ой, дочка врача толкового нам очень надо, не задерживаются у нас в селе, пришлют молодого, а он раз и укатил обратно. А я догадываюсь, ты хороший врач, по глазам вижу, — говорила хозяйка. — Ладно, хватит разговоров, мой руки с дороги и накормлю я тебя, а потом чай пить будем. Мне сказали, ты ненадолго у меня, пока для тебя дом приведут в порядок, сельский глава так и сказал: «Клавдия, на недельку поселим к тебе врача». А мне что, я не против живи хоть сколько. Мне только веселей будет.

— Баба Клава, а вы одна живете, вроде дом большой.

— С внуком живу Мишаней, он скоро придет, работает. Я его воспитывала одна с восьми лет, сгорели его родители в доме, пожар случился, как раз в ту ночь у меня был внук.

Они уже пили чай, когда громко хлопнула дверь и услышали:

— Бабуль привет, я дома.

— Это и есть мой Мишаня, привет, — отозвалась она, — давай сюда.

В комнату вошел высокий и здоровый мужчина, молодой, симпатичный, увидев Дарью, немного смутился, глаза забегали.

— Добрый вечер… Михаил, — представился он.

— Даша, — просто ответила она и сразу же отметила его возраст, примерно чуть моложе ее.

— Очень приятно, если нужна какая-то помощь, обращайтесь, мы вдвоем с бабулей живем.

Дарье нравилось все, и с каким гостеприимством встретили ее, и как смотрел на нее Михаил, она сразу поняла, что понравилась ему. Вскоре она отправилась в свою комнату спать, все-таки с дороги.

Утром Михаила уже не было, он в общем-то работал на вахте, но когда приезжал, подрабатывал в автомастерской, не любил валяться на диване без дела. В семейной жизни не повезло, прожил с Наташкой полгода и разбежались, так и не женился больше, хотя ему тридцать пять лет.

Дарья позавтракав, отправилась в поликлинику, старое и невзрачное здание. В ее кабинете было не так уютно, как в городской больнице, но она не расстроилась, сама решила убежать от городской суеты и прошлого.

Уже неделю привыкала к сельской жизни, вчера переехала в свой дом, ей повезло, в доме вода и даже ванная, правда подтекал кран, но обещали сделать. А Михаил пообещал сам все исправить и сегодня с утра поехал в город, купить необходимую сантехнику.

Дарья после работы зашла в магазин, купила продукты, пришла домой и решила что-нибудь приготовить. Вскоре приехал Михаил.

— Привет, ну вот я привез нужные детали, сейчас приступлю к ремонту, — пообещал он.

Они уже общаются на «ты», Дарья пригласила его к столу.

— Я на скорую руки приготовила макароны по-флотски, садись, перекуси, ты же из города, а потом приступишь к работе.

— Ладно, пожалуй не откажусь, спасибо.

Михаил смотрел на нее с восхищением, ему в ней все нравилось, понимал, что перед ним особенная женщина, не как местные, она не сравнится с его бывшей женой, да и вообще. Дарья какая-то мудрая, спокойная и нежная, вот бы с такой прожить всю жизнь. А то, что она старше на четыре года, об этом он и не думал.

После обеда, Михаил занялся ремонтом ванной, поменял кран, еще что-то там копался, затем довольный сообщил.

— Ну все, принимай хозяйка работу…

Когда уходил домой, вдруг остановился у порога.

— Скажи, а ты все еще любишь своего бывшего мужа? — Дарья удивилась такому вопросу, но он спохватившись, добавил, — извини, это не мое дело, — и вышел из дома.

— Нет, не люблю, — сказала она вслед, но он уже не слышал.

Роман между Михаилом и Дарьей набирал обороты, и уже все в селе об этом знали, а они и не скрывались. Но разговоры ходили разные. Многие радовались.

— Значит Дарья останется у нас в селе, если выйдет замуж за Мишку. Хороший она врач, внимательная и добрая, — рассуждала старая Анна.

— Она на четыре года его старше, — ехидно вставляла Лидия.

— А твоя Наташка-вертихвостка сама виновата, что Мишка ее выгнал и разошелся с ней, теперь обе злитесь, что профукала твоя дочь хорошего парня, — напомнила баба Анна.

— Ой, нашла о чем вспомнить, да моя Наташка и не страдает, у нее мужиков пруд-пруди, так что можете все успокоиться, — съязвила Лидия.

Но Михаил с Дарьей никого не слушали, проводили вместе время, у него уже подходил срок уезжать на вахту.

— Миш, продай мою машину, — как-то попросила Дарья. – Ты здесь всех знаешь.

— Зачем продавать, она у тебя хорошая.

— Так я на ней не езжу, хожу пешком, а куда ездить, если здесь все рядом, под рукой. Хочу положить деньги на счет, потом сыну может квартиру нужно будет.

— Ну так-то да, хорошее дело. Ты права, а машину мы с тобой купим, я откладываю, у меня приличная зарплата, вот пару раз еще съезжу на вахту и поженимся. Ты же не против?

— Нет конечно, — улыбнулась Дарья.

он должен уехать на вахту, а она уже скучала
Михаил быстро продал машину Витьке, у того всегда есть деньги, и как раз ему нужна была машина, а у Дарьи почти новенькая иномарка. Он даже и торговаться не стал, сразу выложил сумму за машину.

Правда тут же увидел у Витьки машину его дружок Генка.

— Ты у докторши машину купил? Эх, если бы я знал, что она продает, мне тоже нужна машина, я бы купил…

Михаил шел к Дарье, когда ему навстречу попалась бывшая Наташка, была поддатая, как всегда.

— О, привет. Говорят, ты счастлив. Ты теперь любишь баб постарше, — смеялась она.

— Не твое дело, иди куда шла, где твой Генка?

— А мы с ним поругались, но у нас с ним сильная любовь, понятно тебе, — покачиваясь говорила Наташка. – А может я хочу с тобой пообщаться.

— Мне не о чем говорить с алкашкой, — грубо оборвал он ее. – Иди домой, — пошел дальше.

— Ух ты, какой, а я Генке скажу, что ты меня алкашкой обозвал, он тебя подкараулит, будешь знать…

Михаил сообщил Дарье:

— Послезавтра уезжаю на вахту, теперь у тебя все в порядке. Но я буду очень по тебе скучать.

Дарья конечно расстроилась, тоже не хотелось расставаться надолго, но ничего не поделаешь, в селе нет нормальной работы. Поезд уходил рано, в пять утра, поэтому Михаил встал тихо, чтобы не разбудить Дашу. За окном темно, даже чайник не стал включать, взял телефон с тумбочки, увидев, что ящик тумбочки закрыт не до конца, а там купюры денег, что выручили за машину. Дарья обещала, отнести на почту.

— Как беспечно хранит Даша деньги, — задвинул ящик и вышел из дома.

На улице шел мелкий дождь. Он направился к полустанку. Там останавливался поезд. Какое-то беспокойство его окутывало. Но подошел поезд, он вошел в вагон, было еще темно, народу в поезде мало, вагон полупустой. Проехав немного решил выйти в тамбур покурить, в это время с ним вышли два мужика и без слов напали на него.

На них были капюшоны, били молча, поезд остановился и они с его сумкой выскочили из вагона, один из них показался ему знакомым, но тут же наступила темнота.

Дарья тем временем позавтракала, решила забрать с собой деньги и занести по пути на почту, положить на счет. Денег в тумбочке не оказалось. Спустя время Дарья сидела у Клавдии.

— Даша, не мог забрать деньги Мишка, он никогда чужого не брал. Давай пока не будем заявлять в полицию, может объявится он, почему-то не отвечает на телефон. Выйдет на связь, мы у него и спросим.

Дарья молчала, вроде и не верила, что Миша на такое способен, но кто его знает, возможно она влюбилась в вора.

— Ладно, подождем, — согласилась она.

В это раннее утро, когда было темно и шел дождь, разворачивались события. Генка узнал, что Михаил уезжает на вахту и подговорил Наташку.

— Мишка где-то в половине пятого выйдет из дома, Дашка будет спать, а дверь он не закроет. Ну и закроет, не беда, откроем, зайдем тихо, найдем деньги.

— Я боюсь, — проговорила Наташка.

— Чего бояться, никто не увидит и не узнает, пусть думают на Мишку.

— А если не найдем деньги?

— Найдем, такого у меня еще не бывало, у меня нюх.

Подкараулив, когда Михаил вышел из дома, они прошмыгнули во двор, и проникли в дом, Генка деньги нашел быстро и также быстро вышли обратно.

Пришли домой Генка запрятал деньги.

— Ген, купим мне новое платье, колечко и туфли, — говорила Наташка, когда они обмывали свое удачное дело.

— Размечталась, я эти деньги в бизнес вложу, еще чего платье, колечко, – та обиделась.

— А если Мишка узнает, что это мы…

— Не узнает, его нет в живых, я подговорил своих дружков, они постарались.

Наташу затрясло от страха, а Генка напивался все больше, а она не могла пить. О таких планах Генки она не знала, теперь она его боялась. Когда пьяный Генка заснул, она бросилась в полицию. И все рассказала.

Генку арестовали, Наташку тоже. Клавдия узнав об этом сразу сообщила Дарье. Обе рыдали, Наташка сказала, что Михаила нет в живых. Но вскоре Дарье сообщили, что Михаил в районной больнице. А тут и он сам объявился, слабым голосом говорил в телефон.

— Привет, родная, я живой, не переживай и бабуле передай, я телефон у соседа попросил, а твой номер телефона знаю наизусть.

— Мишенька, миленький, мы к тебе приедем, — плакала Дарья, — мы скоро приедем.