Я случайно подслушала, как муж говорил по телефону: «Ей осталось недолго». После этого я перестала п….

Я случайно подслушала, как мой муж говорил по телефону: «Ей осталось недолго». После этого я перестала принимать таблетки, которые он мне давал.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Всего на палец, но этого хватило, чтобы услышать его голос, обычно мягкий и обволакивающий, как тёплый плед, на этот раз сухой и официальный.

Так, всё идёт по плану. Врачи говорят, ей осталось недолго.

Я застыла посреди коридора, сжимая в руке стакан воды. В другой две капсулы, которые Серафим Аркадьевич, мой муж, приносил мне дважды в день. «Твои витамины, дорогая, для сил. Чтобы быстрее поправилась».

За полгода брака я привыкла к этой «заботе». Привыкла к слабости, к туману в голове, к тому, что огромный мир сузился до границ нашей московской квартиры. Я почти поверила, что тяжело и безнадёжно больна.

Но эта фраза, брошенная в телефонную трубку, была лишена даже намёка на сочувствие. В ней слышался холодный, как сталь, расчёт.

Я медленно, на ватных ногах, вернулась в спальню. Руки дрожали. Подошла к окну, распахнула его и, не разжимая кулака, выбросила капсулы в густые заросли сирени под окном. Больше я не приму ни одной его таблетки.

Утром он вошёл с подносом. Та же улыбка, тот же «заботливый» взгляд. Но теперь я видела только маску, за которой прятался хищник.

Доброе утро, моя спящая красавица. Время для лекарств.

Я сглотнула густую слюну.

Я уже выпила, солгала, стараясь говорить ровно. Нашла на тумбочке и запила водой. Проснулась рано.

Он нахмурился, всего на секунду. Осмотрел тумбочку, стакан.

Молодец. Заботишься о себе. Это хороший знак.

Весь день я притворялась апатичной, как обычно. Но было трудно. Тело, лишённое привычной дозы яда, бунтовало.

Меня знобило, кружилась голова, а вместо тумана острые, болезненные вспышки ясности. Я будто ломалась, как наркоман без дозы.

На следующий день я снова «выпила» таблетки до его прихода выбросила их в сирень. Серафим Аркадьевич явно был недоволен.

Верочка, договоримся: ты будешь ждать меня. Важно принимать их в одно и то же время.

Он стал внимательнее. Чаще заходил в спальню, подолгу сидел у кровати, всматривался в глаза, будто пытался что-то там прочитать.

Ты сегодня какая-то бледная. И руки холодные. Может, увеличить дозу?

Не надо, прошептала я. Мне немного лучше.

Это была опасная игра на выживание.

Ночи превратились в пытку. Я лежала без сна, притворяясь спящей, и слушала, как он ворочается рядом. Каждый его вздох выстукивал в сердце ледяное эхо. Однажды ночью он встал и вышел.

Я дождалась скрипа двери его кабинета и тихо, держась за стену, чтобы не упасть от головокружения, двинулась следом.

Он снова говорил по телефону, на этот раз тише, почти шёпотом.

Она что-то подозревает. Отказывается от еды, говорит, нет аппетита. Стала слишком ясной. Взгляд изменился.

Я прижалась к стене. Сердце стучало так громко, что, казалось, он должен его услышать.

Нужно ускориться. Я уже договорился с нотариусом. Степан Олегович человек толковый. Я объяснил ему, что ты, как врач, советовал оформить доверенность, пока она ещё что-то понимает. Её подпись и всё. Состояние Инны Павловны станет моим.

Инна Павловна. Моя мать. Она умерла год назад, оставив всё мне. Наследство, которое мой муж уже считал своим.

Я успела вернуться в кровать за мгновение до его прихода. Он наклонился надо мной, и я почувствовала резкий, химический запах, исходивший от его рук. Запах моих «витаминов».

Утром я нашла силы дойти до старой гардеробной. Там, в глубине шкафа, стояла моя коллекция винтажные флаконы духов. Единственная моя страсть до него.

Я взяла тяжёлый хрустальный флакон. Аромат прошлой жизни пробивался даже сквозь плотно закрытую пробку.

Что ты тут делаешь? его голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Тебе нельзя вставать.

Я медленно обернулась.

Решила вспомнить, чем пахла, пока не стала пахнуть только больницей и лекарствами.

Он скривился.

Ерунда. Пылесборники. Кстати, я нашёл отличного антиквара. Он даст хорошую цену за всё это стекло. Нам сейчас очень нужны деньги на твоё лечение.

Он дотронулся до флакона в моей руке. И тогда я поняла. Ему нужны не только мои деньги. Он хотел стереть меня мою личность, моё прошлое.

Я опустила глаза, скрывая вспышку ненависти. Медленно кивнула.

Ладно. Продавай, если нужно.

Его пальцы разжались. Он не ожидал такой покорности.

Вот и умница. Я же о тебе забочусь.

Но я уже знала, что делать. Его самоуверенность станет моей ловушкой.

Через два дня появился нотариус. Немолодой, лысоватый мужчина с портфелем, от которого пахло нафталином и законом. Его звали Степан Олегович.

Серафим суетился вокруг меня.

Верочка совсем слабая, Степан Олегович. Но она понимает важность момента. Это всего лишь доверенность на управление делами, пока она больна.

Нотариус откашлялся и подал мне документы. Я взяла ручку. Рука, ещё недавно слабая, теперь наполнилась силой. Но я заставила её дрожать.

Я наклонилась над бумагой, вывела первую букву своей фамилии. И вдруг рука дёрнулась сильнее, будто от судороги. Жирная чернильная клякса расплылась как раз в нужном месте.

Ой, простите пробормотала я. Рука не слушается.

Лицо Серафима окаменело.

Ничего страшного, выдавил он. Мы можем перепечатать.

Степан Олегович недовольно сжал губы.

У меня следующая встреча. Но в таком состоянии вы уверены, что ваша жена осознаёт свои действия?

Это был первый удар по его плану.

Конечно, осознаёт! крикнул Серафим слишком громко. Это просто мышечная слабость. Я смотрела на него исподлобья, дрожащей рукой поправляя волосы.
Мне так плохо, прошептала я. Голова кружится. Скажите, Степан Олегович, а если я подпишу, вы останетесь до конца? Мне страшно одной.
Нотариус посмотрел на меня внимательнее, потом на Серафима, который впервые за всё время выглядел неуверенно.
Подожду. Разумеется, подожду.
Я кивнула, будто успокоенная. А про себя улыбнулась.
Ещё немного и яркий свет рассвета, которого он так боится, хлынет в эту квартиру черноты.