Первая зима
Но слёзы — это роскошь, которую нельзя себе позволить, когда у тебя на руках пятеро детей и впереди зима.
Елена утерла лицо рукавом, поднялась и зашла обратно в дом.
— Ну что, орлы, — сказала она как можно ровнее, — давайте ужинать. Илья, тащи картошку. Катя, найди там сковородку, она где-то в коробках.
Дети засуетились. Младший Алёшка, забыв про разбитое колено, побежал за братом. Близнецы тоже затихли — может, потому что устали сами, а может, потому что мама сказала таким голосом, что спорить не хотелось.
Тот вечер Елена запомнила плохо. Кажется, варили картошку с тушёнкой, которую захватили из города. Печь наконец разгорелась, и дом начал медленно прогреваться. На стенах в комнате близнецов проступила влажная плесень — Елена увидела её уже утром и подумала, что надо белить.
Первые две недели были сплошным кошмаром.
В деревне не было магазина. Ближайший — в райцентре, в двадцати километрах. Машина у них осталась старая, отцовская, и Елена садилась за руль с замиранием сердца: права у неё были, но за последние лет восемь она почти не водила.
Колодец оказался замусоренным. Воду первое время приходилось таскать из родника за околицей — шагов триста от дома. Киру и Костю отправляли вчетвером носить ведра, они жутко возмущались, но ходили.
Соседи — три старушки, которые жили в ближайших домах — сначала смотрели на новосёлов с опаской. Особенно насторожилась Марфа Дмитриевна, сухонькая женщина лет восьмидесяти, которая держала козу и огород почти размером с Еленин. Она пришла знакомиться на третий день, постучала в окно и без обиняков спросила:
— Дети-то у тебя все от одного мужа?
Елена опешила.
— От одного, — ответила. — А что?
— Ну, мало ли, — Марфа Дмитриевна прищурилась. — Всякое в жизни бывает.
Потом она принесла банку солёных огурцов, и постепенно отношения потеплели.
Собака
На второй неделе произошло кое-что, что Елена до сих пор считает поворотным. Не в каком-то великом смысле, а просто — после этого стало чуть легче.
Илья возвращался от родника с двумя вёдрами и услышал скуление в придорожных кустах. Позвал мать. Там, в мокрой траве, лежала собака — крупная, грязная, с мокрой шерстью. Похожа была на помесь овчарки с чем-то ещё, но определить сложно — настолько жалко выглядела.
— Мам, она ранена, — Илья присел рядом.
У собаки была перевязана задняя лапа. Не тряпкой — бинтом. Кто-то, видимо, пытался лечить, а потом бросил. Или собака ушла сама.
— Мы её забираем? — спросил Алёшка, который, конечно, тоже прибежал посмотреть.
Елена хотела сказать «нет». Пятеро детей, дом разваливается, денег в обрез — тут не до собаки. Но посмотрела на морду пса — спокойную, тёмные глаза, умные — и махнула рукой.
— Заносите. Только сначала вымойте.
Собаку назвали Полканом. Лапа зажила за пару недель. Он оказался спокойным и ненавязчивым, но при этом держался рядом с детьми постоянно. Если Алёшка выходил во двор, Полкан шёл следом. Если близнецы убегали далеко, догонял и садился рядом, как будто присматривал.
Илья как-то пошёл в лес за хворостом, и Полкан увязался за ним. Когда Илья отошёл от дома метров на триста, собака вдруг остановилась и начала рычать — тихо, но так, что спина гусиная кожа покрылась. Илья прислушался. Лес молчал. Ни птиц, ни ветра. Он решил повернуть назад и не пожалел.
Что там было — медведь, кабан или просто лисица — они не узнали. Но Илья потом рассказывал маме, и Елена слушала, и думала: вот, даже собака чувствует, что эта семья нуждается в защите. Эта преданность животных — не выдумка, как некоторые считают. Она настоящая, живая. Полкан не отступал.
Декабрь
К декабрю Елена поняла, что нужно искать источник дохода, и срочно.
Накопления таяли. Пособия на детей покрывали только продукты — и то впритык. Машина ела бензин. Дрова тоже не бесплатные — пришлось договариваться с лесником, тот выделил сухостой, но возить и пилить надо было самим.
Илья помогал как мог. Четырнадцатилетний мальчишка рубил дрова, таскал воду, колол лёд в колодце. Но он тоже был ребёнком, и Елена видела, как он устаёт, как темнеет под глазами.
— Илюш, может, ты отдохнёшь сегодня? — спросила она однажды вечером.
— Нормально всё, — ответил он и ушёл к себе в комнату.
Они почти не разговаривали эти дни. Не потому, что поссорились — просто Илья замкнулся. С тех пор как погиб отец, он почти не улыбался. Елена несколько раз пыталась поговорить, но он отмахивался: «Мам, всё нормально, не надо».
Однажды вечером, когда дети уже спали, Елена сидела на кухне и считала в тетрадке расходы. Считала и пересчитывала. Цифры не сходились.
Тут зашла Марфа Дмитриевна — она частенько заглядывала, принесла творог в марле.
— Лен, ты чего такая кислая?
— Да считаю вот. Не хватает.
Марфа Дмитриевна поставила творог на стол, села напротив.
— Ты же по специальности кто?
— Зоотехник.
— Ну вот. У меня три козы. У соседки — две. Молока у нас столько, что девать некуда. Сдать некому — сам знаешь, ни маслозавода, ни приёмки. А ты, я смотрю, толковая. Может, занялась бы чем?
Елена молчала.
— Я в молодости сыр делала, — продолжила Марфа. — Бабка научила. Простой, не то чтобы какой-то ресторанный. Но вкусный. Люди брали.
— А сейчас?
— А сейчас не могу. Руки не те. Зрение не то. А козы всё равно доятся. Ты бы подумала.
Начало
Елена думала три дня.
Потом пошла к Марфе и сказала:
— Давайте попробуем.
Сыроварня в её воображении была чем-то большим — цех, оборудование, сертификаты. На деле — старая кастрюля, марля, деревянная форма, которую Марфа хранила в сарае сорок лет, и молоко от пяти коз.
Первый сыр вышел невкусный. Кислый, крошащийся, с горьким привкусом. Елена чуть не заплакала от злости на саму себя.
Марфа попробовала, скривилась и сказала:
— Ну, для первого раза сойдёт. Но надо температуру ловить. Ты спешишь.
Второй — лучше. Третий — ещё лучше. На пятый раз у Елены вышло что-то похожее на настоящий мягкий сыр, с белой корочкой и нежным вкусом.
Она принесла его домой, нарезала, поставила на стол.
Близнецы набросились, как голодные. Алёшка ел и говорил с набитым ртом: «Мам, это вкусно». Катя, та вообще молча съела три куска.
Илья взял один, прожевал, посмотрел на мать. И впервые за все эти месяцы — улыбнулся. Еле-еле, одними уголками губ, но улыбнулся.
— Нормально, мам.
Елена отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица.
Лес
Сыр — это хорошо. Но молоко нужно было не только от Марфыных коз. К концу зимы Елена начала подумывать о собственной корове. Без коровы — ни молока в достатке, ни масла, ни сметаны.
Корову можно было купить в соседнем селе, но денег не хватало.
И тут подвернулась работа. Лесник предложил Елене подработку: лес нужно было расчищать от сухостоя, а рабочих рук не было. Платили немного, но живыми деньгами и сразу.
Елена согласилась.
Илья, конечно, увязался. Сказал — «я помогу». Елена хотела запретить, но поняла, что не сможет. Мальчик хотел быть полезным, и она не имела права отнимать у него это.
Так они и работали — вдвоём, в морозном лесу, пилой и топором. Полкан бегал вокруг, иногда лаял на белок, но далеко не уходил.
И вот тут случилось то, о чём Елена потом рассказывала редко и неохотно.
Однажды, уже в феврале, они ушли дальше обычного. Снег был глубокий, работа шла медленно. Илья отстал — зацепился лыжей за корень и упал. Елена обернулась на крик, и в этот момент из-за деревьев вышло что-то большое, тёмное.
Сначала она не поняла, что это. А потом поняла.
Медведь. Зимой. Шатун.
Он был тощий, с взлохмаченной шерстью, и от него веяло чем-то таким, от чего внутри всё заледенело. Он стоял и смотрел прямо на них.
Встреча с медведем в лесу — это не как в кино. Там нет музыки и красивых ракурсов. Там ты стоишь, не можешь пошевелиться, и единственная мысль в голове — «не двигайся, не дыши, только не беги».
Полкан зарычал. Негромко, но зло. Шерсть на загривке встала дыбом. Медведь повернул голову в его сторону.
Елена схватила Илью за руку. Тот побледнел, но молчал. Не кричал, не дёргался. Четырнадцатилетний пацан стоял, как взрослый, и ждал.
Выживание в лесу — это не про костры и шалаши из учебников. Это про вот такие секунды, когда ты не знаешь, что делать, и просто стоишь.
Медведь постоял. Глядя на них. Потом шагнул в сторону, тяжело проваливаясь в снег, и ушёл. Просто ушёл. В темноту между деревьями.
Полкан ещё долго стоял, не двигаясь, и рычал ему вслед.
Домой шли молча. Илья всю дорогу крепко держал маму за рукав.
Вечером, когда все уже спали, Елена села на кухне, положила руки на стол и долго-долго смотрела на них. Руки дрожали.
Она подумала: «Это реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Потому что звучит как выдумка. А оно вот так — по-настоящему. С мокрыми рукавами и дрожащими пальцами».
Полкан лёг у её ног, положил тяжёлую голову на лапы и вздохнул.
Весна
Март прошёл как в горячке.
Снег начал сходить ручьями, дороги размокли так, что машина не проезжала — Елене пришлось договариваться с лесником, у которого был старый УАЗ. Он возил её в райцентр за продуктами и обратно, брал за это symbolic — то есть не символически, а бензин.
К тому времени сыр уже знали в деревне. Все семь постоянных жителей пробовали, и все семеро сказали, что вкусно. Марфа Дмитриевна ходила довольная, как будто сама его делала.
— Видишь, — говорила она, — я же говорила. Твои руки молодые, мои — старые. Но голова-то у меня работает.
Елена с ней не спорила.
Козы дали весной столько молока, что Елена уже не справлялась с одной кастрюлей. Марфа принесла вторую — огромную, алюминиевую, с отбитой ручкой. Потом нашлась ещё одна эмалированная, с трещиной на боку, но держала. Елена поставила их на печь рядком и варила сыр партиями.
Проблема была в том, что его некуда было продавать.
В деревне — семь бабушек, которые и сами с молоком не знают, что делать. В райцентре — рынночные ряды, но туда нужно ехать, стоять полдня, и кто будет смотреть за детьми?
Елена думала-думала и написала объявление на Авито. Просто выложила фото сыра на разделочной доске, написала цену — двести рублей за полкило — и стала ждать.
Первый заказ пришёл через неделю. Какая-то женщина из райцентра написала: «Возьму два куска, как забрать?» Елена договорилась, что та подъедет к леснику на точку, где лес выходит к трассе. Сама поехала туда на велосипеде — велосипед был дедовский, ржавый, но педали крутил.
Женщина оказалась заезжая, из области. Увидела сыр, попробовала на месте, и говорит:
— Слушайте, а у вас есть ещё? Я в город уезжаю, у меня там знакомые — они такое любят.
— Есть, — отвечает Елена. — Но немного.
— Ну вы делайте больше. Я вам телефон оставлю.
И уехала.
Елена стояла на обочине с пустым пакетом и телефоном в руке и не знала — радоваться или нет. Потому что сыр был, но не было коровы. Потому что козы Марфы — это хорошо, но не масштаб.
Дети
Параллельно с сыром решалась ещё дюжина проблем.
Школа. В деревне школы не было уже лет десять. Ближайшая — в селе за семь километров. Елена возила детей на машине, когда дорога позволяла. Когда не позволяла — они шли пешком. Близнецы кряхтели, но шли. Алёшку Елене приходилось сажать на плечо последний километр, и спина потом ныла до вечера.
Илья учился дистанционно — в райцентре ему оформили семейное обучение, и он сам подтягивал программу. Елена видела, что пацан замотан до предела: дрова, вода, лес, уроки. Но он ни на что не жаловался. Просто делал.
Однажды Катя, которой шёл тринадцатый год, пришла из школы молча, закрылась в комнате и не выходила до вечера.
Елена постучала.
— Кать, ты что?
— Ничего.
— Кать, открой.
Дверь открылась. Катя сидела на кровати, глаза красные.
— Мам, они смеялись надо мной. Сказали, что я деревенщина.
Елена села рядом на кровать, не зная, что сказать. Потому что — да, они и были деревенские. И платье у Кати было одно на все случаи, и телефон старый, и рюкзак латаный.
— А кто именно? — спросила Елена.
— Да все. Не все, ну… Девчонки эти, из седьмого.
Елена молчала. Потом сказала:
— Кать, я понимаю, что это обидно. Но ты знаешь, что они неправы. Ты умная, ты красивая, и…
— Мам, не надо, — Катя перебила. — Не надо вот этого. Я просто хочу, чтобы меня не трогали.
И Елена замолчала. Потому что это было честно. И потому что она не знала, что ответить.
Корова
В апреле Елена решилась.
Звонок. Номер незнакомый. Женский голос:
— Елена Викторовна? Это Наталья Сергеевна, я у вас сыр покупала в феврале. Я тут рассказала про вас подруге, у неё небольшая ферма под Белгородом, у них короваtel не знаю, может, вам подойдёт?
— Корова? — Елена переспросила, хотя всё расслышала.
— Да, корова. Она говорит, молочная, здоровая, только телиться не хочет, у них уже три коровы, четвёртая лишняя. Отдадут недорого. Ну, как недорого — за пятнадцать тысяч.
Пятнадцать тысяч. У Елены на тот момент оставалось восемнадцать.
— Я подумаю, — сказала она.
Положила трубку и села.
Пятнадцать тысяч — это почти всё, что есть. Если что-то сломается, если кто-то заболеет, если…
А с другой стороны — корова. Молоко. Масло. Творог. Сметана. И не нужно зависеть от Марфыных коз, хотя Марфа, конечно, ничего не просила и только радовалась.
Елена позвонила леснику. Попросила совета — он в хозяйстве разбирался, потому что сам держал скотину лет двадцать.
— Береги, — сказал он. — Если корова хорошая — это золото. Пятнадцать тысяч — несерьёзные деньги за нормальную корову. Если она больная — тогда нет. Но ты съезди, посмотри.
Елена поехала на следующий день. УАЗ лесника кряхтел по весенней грязи, прощал дорогу. За рулём был Илья — лесник показал ему, как включать передачу, и пацан гонял по полям с таким лицом, будто ему дали управление космическим кораблём.
Корова стояла в тёплом сарае. Рыжая, с белой звездой на лбу. Худоватая, но спокойная. Хозяйка, женщина лет пятидесяти в резиновых сапогах, сказала:
— Зовут Зорька. Третий отёл был два года назад, больше не приходила. Может, осенью осемените — будет телёнок. А так — молоко даёт хорошо, литров восемь в день, проверяли.
Восемь литров в день. Елена почти физически почувствовала, как у неё закружилась голова.
— Берёте? — спросила хозяйка.
— Берём, — сказала Елена.
Потом стояла у забора, гладила Зорьку по шее и думала: вот. Теперь точно всё. Назад дороги нет.
Илья подошёл, посмотрел на корову серьёзным взглядом.
— А где она жить будет?
— В хлеву. Бабушкин хлев крепкий, я проверяла. Надо только почистить и пол поменять.
— Я сделаю, — сказал Илья.
И сделал. За два дня. Один. Елена хотела помочь, но он сказал: «Мам, я сам. Ты лучше сыр вари».
Продолжение следует…
